class="p1">Абдулка поиграл ноздрями.
— В Свердловске две фабрики. Там камешки точат, цацки делают. Достану корунд, полезных людей подберу, они отгранят рубины. Я их покупаю для тебя, ты их толкаешь среди единоверцев. Для начала пустим в оборот твое золотишко. Понял?
Абдулка слушал. Абдулка верил этому толстому — то ли поляку, то ли русскому. Он много рассказывал о себе Абдулке. Когда-то в России был нэп, Боров спекулировал кожами, заседал в товариществе торговли и взаимного кредита, был церковным старостой. Боров умный и хитрый мужик. Абдулка верит ему.
Боровлянский осторожно оглянулся, Абдулка забрался к нему на нары. Говорили носом к носу.
— Приготовлю камешки — сообщу. Сам приедешь или другой кто — неважно. Но чтобы... Мне, Абдулка, сюда возвращаться не хочется.
Абдулка опять играл ноздрями, уносясь в родные края. Он видел большие, темные, как ночь, глаза красавицы Ашур. Для нее старался Абдулмажид. Каракуль скупал, шапки шил... Золото перекупал.
Ашур любит деньги, большие деньги. Но Абдул щенком был в сравнении с Гулямом Закиевым. Из-под носа увел Гулям красавицу Ашур. В Бухару увез, дом ей построил, коврами обил...
Как дикий барс метался Абдулка, хотел зарезать Гуляма. Здесь, на нарах, ночами не спал, изобретая самую жестокую месть. Нет, он погодит резать Гуляма. Гулям деловой человек, он виноват перед Абдулкой и поможет ему стать богатым. Гулям много ездит. Даже в Магадане бывал...
Рубины... Такие маленькие, как росинка на лепестке розы, а деньги будут большие. Помоги, аллах, Абдулмажиду, и тогда он отнимет у Гуляма красавицу Ашур.
* * *
...Осенью того же года сильно сдавший на вид заготовитель облпотребсоюза Боровлянский в просторном чесучовом пиджаке и соломенной шляпе бродил с плетеной кошелкой по Центральному рынку. Приценивался к сухим фруктам, нюхал лавровые листки у дюжих горцев и укоризненно покачивал головой:
— Креста на вас нету, нехристи.
— Па-ачему нет? Па-ачему обижаешь? — весело ответил один усатый с орлиным носом.
Боровлянский остановился, осмотрелся. Да, все как в письме сказано. Четвертый прилавок, у третьего с краю человека черный чемодан с желтыми застежками. Боровлянский подошел к нему, уткнул нос в пакетики с листом, тихо сказал:
— С приездом, Алеша.
Тот так же тихо:
— Здоров был, хороший человек... Поклон Абдулмажида везем, деньги везем, товар ждем. — И громко: — Чего глядишь, чего нюхаешь! Первый зорт, дешевка даем!
Сцена, изображающая скрягу, который жаждет купить, но страшится дать лишнего, получилась довольно естественной. Наконец, старик взял два кулька листа и положил их в кошелку. Лишь наблюдательный человек мог заметить, как в это время в его кошелку лег объемистый пакет, а из камышовой плетенки перекочевала в карман продавца коробочка из-под лекарств.
— Не будешь жалеть, папашка, хороший лист купил, хороший харчо будет.
И опять тихо:
— Восьмое марта ездить буду, мимозу возить буду. Камешки неси много, будешь денег иметь много.
Борис Соломонович расстроился
Майор Морозов приехал в управление чуть свет. Несмотря на свою солидную комплекцию, бодро взбежал на третий этаж, шагая по гулкому коридору, где размещаются кабинеты работников ОБХСС, заметил ключ, торчащий в крайней двери.
— Старина уже здесь, — с уважением подумал он о начальнике отдела полковнике Верховском.
В своем кабинете сбросил плащ на стул, достал из сейфа тощую папку и направился к Верховскому.
Невысокого роста, худощавый, с редкими ковыльными волосами на голове, полковник поднял на Морозова глаза.
— Здравствуй, Иван Алексеевич. Что так рано поднялся, чего изыскался?
— Мыслишки, как комары, осаждают, Владислав Иосифович. Разобраться надо.
— Присаживайся, — полковник сдвинул лежащие на столе бумаги.
— Вы помните Бориса Соломоновича, зубного техника? Он одно время у нас в санчасти работал.
— Это какой Борис Соломонович? Кригер, что ли? Сухой такой и легонький, как пробка.
— Ну, ну. Пацанов пятеро и жена — страсть ревнивая. В партком еще жаловаться прибегала.
Верховский засмеялся, вспомнив неказистого, рано облысевшего Кригера в толстых роговых очках. Еще в годы, когда его череп покрывала курчавая шевелюра, Кригер дал основательный повод для ревности. С тех пор никакие заслуги на фронте укрепления семейных уз не могли уничтожить недоверчивость придирчивой супруги.
— Так вот, Владислав Иосифович, пять дней назад этот Кригер приходил ко мне. Рассказал о каком-то страховидном типе, который завалился к нему на квартиру и предлагал золото. Сколько золота, в каком виде, Борис Соломонович не знает. Он так расстроился... Накричал на него и указал на дверь. Потом вспомнил о нашем существовании и пожалел. Выгнал он, Владислав Иосифович, Бадейкина.
— Какого Бадейкина?
— Вот, — Иван Алексеевич извлек из папки увеличенную фотографию. — Я показывал ее Кригеру.
С фотографии смотрел человек лет пятидесяти. Широкий нос с раздутыми ноздрями, мясистые надбровные дуги с тощей растительностью, под ними глубоко запрятанные маленькие глазки. От подбородка к крыльям носа — канавки морщин. Надо отдать должное наблюдательности Кригера, узревшего в нем страховидность.
Вот уже месяц, как был уволен с прииска Бадейкин. Администрация имела серьезные основания подозревать его в краже золотого песка. Но доказательств у нее не было. Уволили за пьянку. А милицию, в частности отдел БХСС областного управления, интересовали эти подозрения.
— Та-а-к, — задумчиво произнес Верховский. — Значит, в третий адрес стучится?
— К Кригеру приходил пять дней назад. В тот же вечер видели его в поселке Шарташ. А теперь... Беспробудно пьет.
— Значит, продал? Кому?
— Этого твердо сказать не могу. Знаю, что был у Боровлянского.
— У Борова?
— У него.
— Неужели ожил старый нэпман?
Майор Морозов удобнее разместился на стуле, вынул сигареты, зажигалку. Приготовился к обстоятельному разговору.
У Ивана Алексеевича уже отчетливо обозначился второй подбородок, несколько утратилась прежняя гвардейская внешность. Но даже погрузневший, он не растерял строгой собранности, оставался человеком живым и деятельным.
— Когда он освободился?
— Восемь лет назад.
— Ах, старый песочник. — Владислав Иосифович поднялся, прошел к тумбочке с графином, налил воды в стакан и, не выпив ни глотка, вернулся к столу. — Насколько я помню, металлом он тогда не занимался.
— Думаю, что всем занимался, до чего могли дотянуться руки.
— Установочные есть?
— Вот, — подал Морозов листок бумаги.
Полковник устроился в своем кресле, привычным движением надел очки, стал читать:
«Боровлянский Петр Сидорович. Родился в 1902 году в Барановичах. На Урал приехал с братом Мефодием в разгар нэпа — в 1925 году, завел собственную торговлю кожей и кожевенными товарами... Мефодий Боровлянский расстрелян ОГПУ за махровую спекуляцию.
