Из-за реки к деревне двигались какие-то люди. Их было человек пятьдесят. Пятеро ехали верхом, остальные темной рваной полосой растянулись по дороге. Сзади тащились телеги.
Алексей сразу понял, кто это. На всякий случай сказал:
— Пограничники, что ли?
— Може, да, а може, ни… — уклончиво отозвался Боровой и посмотрел на Галину.
Встав на колени на дно фургона, она через его голову разглядывала двигавшихся по проселку людей.
— Поворачивайте обратно! — сказала она Бобровому. — Скорее, нас увидят!
— Дивчинко, то же ж…
— Поворачивайте!
Боровой повернул лошадей. Когда неизвестные люди скрылись из глаз, он проговорил, ни к кому не обращаясь:
— Здаеться мени, то…
— Мало ли что вам «здаеться»! — оборвала его Галина. — А если нет?
Боровой, подумав, слегка развел руками, как бы говоря: «Так-то оно, конечно, так…»
Посоветовавшись, решили ночевать в степи, а утром выяснить, что за людей они видели.
Боровой ворчал:
— Упреждав же, що не треба ихать, ночуй теперь у степи, наче вовк якысь…
Они же свернули с проселочной дороги в неглубокий ярок. Боровой распряг и стреножил лошадей. Галина достала узелок с едой.
— Огонь запалить? — спросил Боровой.
— Не надо, еще заметят. Зачем тогда в степи оставались?
— Мени що, то для вас, молодых…
— О нас не пекитесь, дядько Боровой, — раздраженно сказала Галина, — не ваша забота.
Поужинав, улеглись спать. Галина — на фургоне, Боровой устроился под фургоном на мягкой войлочной попонке, Алексей лег в стороне, подстелив охапку сена.
Ночь наступила сразу, словно обрушилась на землю. Вспыхнули звезды, колеблясь в вышине, точно подвешенные на нитках. В теплом воздухе загустел запах чебреца.
Алексей долго лежал без сна. Из мрака наплывал неумолчный тревожащий шорох ковыля. Потом со стороны фургона донесся какой-то металлический лязг. Алексей прислушался. Галина возилась с «Ундервудом», — должно быть, передвигала его в изголовье. Послышался стук, что-то хрустнуло и осыпалось.
«Конец машинке!» — с удовлетворением подумал Алексей.
Видимо, дорожная тряска и этот последний толчок довершили начатое им, но теперь вся ответственность падала на Галину.
— Дядько Боровой… — тихонько позвала Галина.
Боровой мерно похрапывал под фургоном.
Галина легла, поворочалась с минуту и затихла.
Утром о ночном эпизоде не было сказано ни слова. Боровой пешком отправился в деревню. Через час он вернулся.
— Так и е, Нечипоренко, — сообщил он. — Я его ще вчера признав, зря тильки в степу мучались.
— Тоже мученик! — презрительно сказала Галина. — Спали, как сурок. Самого-то видели?
— А як же! Веди, говорить, ее швыдче! И так про вас уважительно сказав: ясочка! — Боровой состроил умильную примасу. Глазки его хитро поблескивали.
От такой фамильярности у Галины перекосилось лицо. На лбу, на щеках, даже на шее выступили красные пятна.
— Придержите язык! — выкрикнула она, и в голосе ее вдруг проскочили резкие визгливые ноты. — Извольте не забываться!
— Так я что… — испуганно забормотал Боровол. — Я же ж так, шуткую…
— Приберегите ваши шутки для кого-нибудь другого, мне они не по вкусу! — и, красная, злая, отвернулась от растерявшегося возницы.
Алексей слышал, как она процедила сквозь зубы: «Тоже ровню себе нашел, хамье…» Он усмехнулся про себя и подумал: «Ишь как ее проняло, дворяночку!»
Виновато моргая, Боровой разобрал вожжи, и они поехали.
Перед деревней, перегораживая въезд, стояли телеги. Лошади жевали разложенное на них сено. На земле под телегами сидели и лежали человек пять с винтовками. Чуть впереди стоял какой-то человек в кубанке и синем казачьем чекмене. На поясе у него висел наган.
— Кто это? — спросил Алексей.
— Есаул Цигальков, — не поворачивая головы, ответила Галина, — адъютант атамана.
Цигальков поджидал их, нетерпеливо щелкая нагайкой по голенищу хромового сапога. Остроносый, смуглый, с черными закрученными усиками, туго стянутый в талии узким кожаным ремешком, он был похож на кавказца.
— Добро пожаловать! — приветствовал он Галину, касаясь пальцами кубанки. — Счастлив видеть вас, долгожданная Галина Сергеевна!
Он помог ей сойти с фургона и даже попытался руку поцеловать. У него были манеры бывалого ухажера. Гадина, все еще возбужденная стычкой с Боровым, руку отняла:
— Не надо, Афанасий Петрович, не люблю!
— Ах, суровая! — сказал Цигальков, патетически возвышая голос.
Он не смотрел на Алексея, но тот все время чувствовал, что Цигальков ни на секунду не выпускает его из поля зрения.
— С чем прибыли? Привезли что-нибудь, Галина Сергеевна?
— Привезла. Мешок в фургоне.
— Прелестно! Хорошая машинка?
— Не знаю, я в них ничего не смыслю. Боюсь только, что дорога не пошла ей на пользу. Нас ужасно трясло. Кроме того, на вокзале во время посадки ее, кажется, сильно стукнули. Теперь там что-то шатается и дребезжит, — морща нос, сказала Галина.
Цигальков рассмеялся.
— Ничего, починим. Та-ак-с… Вы, кажется, приехали не одни? — Он круто повернулся на каблуках и впервые прямо взглянул на Алексея колючими, с наглинкой, глазами.
— Это Седой, — сказала Галина. — Шаворский…
— Я по поводу сапожных головок, — перебил ее Алексей, подходя ближе.
— Ага! Можем устроить. А как повезете?
Алексей отвел полу пиджака, показывая веревочную опояску.
Цигальков поднес к кубанке руку с болтающейся на ней нагайкой.
— Милости прошу! Как поживают наши доблестные союзники?
— Прилично, — в тон ему отозвался Алексей. — Не жалуются.
— Приятно слышать. Ну что ж, пойдемте. Эй, — сказал он Боровому, — захвати мешок, лошади пусть здесь останутся… Прошу сюда.
Бандиты в проходе между телегами посторонились.
В деревне было тихо, безлюдно. Цигальков повел их по единственной улице мимо белых хатенок с насупленными соломенными застрехами, мимо темных амбарушек и косых плетней, за которыми на длинных стеблях качались белые, розовые и красные мальвы, Галина оживленно болтала с бравым есаулом. Она успокоилась и чувствовала себя теперь превосходно.
За поворотом. на небольшой площади возле мостика через реку, они неожиданно увидели толпу.
— Что там такое? — спросила Галина.
— Так… — Цигальков махнул нагайкой. — Публика. Поймали большевиков из красного обоза, теперь атаман затеял спектакль в воспитательных целях. Хотите посмотреть?
— Нет уж, избавьте, такие зрелища не по мне, — брезгливо поморщилась Галина.
