считать за скотину, — проговорил снайпер Рязанов. Окружить бы его, стащить с седла да хорошенько попестовать.
— А пестуном бы назначить Билюка, он бы его так отпестовал, что живого места не оставил бы, — поддержал его пулеметчик Гаврилов, показывая на здоровенного солдата Антона Билюка, который, сидя под густым дубом, уплетал вторую банку консервов. Группа солдат, повернув лица к Билюку, неистово хохотала; сам Билюк также хохотал с набитым до отказа ртом.
— Я бы с ним не так поступил... за все его грубости и издевательства, — проговорил Кузьмин.
— Как же? — спросили несколько солдат сразу.
— А так: согнул бы в дугу, привязал голову к ногам, снял штаны и велел бы всей дивизии по очереди подходить и по разу бить ладонью по заднице. Вот тогда бы он узнал кузькину мать!.. Они нас гоняли, сволочи, сквозь строй, а теперь мы их. Невестке — в отместку!
— Это верно, — согласились многие. — Поучить их надо бы за все обиды.
Под другими деревьями также шли разговоры о Котовиче. Каждый старался над ним посмеяться и отпустить по его адресу какую-либо крепкую штучку.
Обед на привале закончился. Глоба отдал распоряжение итти к ля‑Куртину. Сторожевое охранение было заменено, — и отряд двинулся. Не доходя километра полтора до лагеря, отряд был остановлен на последний привал. Глоба дал отряду хорошо отдохнуть и затем, выстроив роты, повел их в ля‑Куртин в стройном и красивом порядке. Остававшиеся в лагере солдаты вышли нам навстречу и приветствовали криками ура.
Вечером по ротам и командам был получен приказ за подписью Глоба, которым он отменял на завтра обычные занятия, разрешая солдатам весь день отдыхать.
После однодневного отдыха ля‑Куртин зажил по-старому. Каждый день, аккуратно в семь часов утра, мы выстраивались около своих казарм и с песнями шли в поле на занятия. Захваченные в засадах фельтенские пулеметчики вернуться в Фельтен не захотели и остались у нас в лагере.
Через Краснова мы узнали, что полковник Котович за провал «объединения» получил от генерала Занкевича строгий выговор, после которого он пришел в полное бешенство. Он ежедневно совещался с высшими офицерами, предлагая то один, то другой план, выработанный им для усмирения ля‑куртинцев. С младшими офицерами при встрече Котович не здоровался, — он считал их главными виновниками в разложении ля‑куртинцев и ненавидел их.
РАССТРЕЛ ЛЯ-КУРТИНА
Утром двадцать седьмого августа из биноклей с верхних этажей казарм мы увидели на расположенных вокруг лагеря возвышенностях группы людей. Они сначала показались в одном месте, потом в другом, а вскоре стали видны на всех возвышенностях. За дальностью расстояния нельзя было ясно рассмотреть, что делали эти люди, только видно было, что они рыли землю. Движение на горах продолжалось целый день.
Поздно вечером, когда уже было совсем темно, среди ля‑куртинцев нашлись особенно любопытные. Вооружившись револьверами и ручными гранатами, они вышли проверить, что там за люди появились и что они делали в продолжение дня. Излазив весь лес и все горы, охотники лишь на рассвете вернулись в лагерь. Во время разведки они выяснили, что на возвышенностях находилось большое количество французских солдат, которые рыли окопы и устанавливали в них пулеметы.
Все охотники, уходившие ночью в разведку, были немедленно вызваны в отрядный комитет, где они подробно рассказали обо всем виденном.
Следующей ночью отрядный комитет выслал официальную разведку под руководством члена отрядного комитета. Разведчики принесли те же сведения; кроме того добавили, что на рассвете они слышали в некоторых местах русский разговор, который, по их предположению, вели русские солдаты из лагеря Фельтен.
На заре двадцать девятого августа часовые, охраняющие ля‑Куртин, слышали в горах ржание лошадей, крики людей и грохот повозок. Утром, часов в семь, хорошо было видно, как французские войска спустились с гор ниже и продолжали рыть окопы ближе к нашему лагерю. В этот день работающие на горах люди были видны значительно лучше, и в бинокли можно было хорошо рассмотреть, где рыли окопы французы, а где русские.
Тридцатого августа разведчики привели в отрядный комитет захваченного ими в горах фельтенца. Задержанный сообщил, что все фельтенские солдаты и офицеры находятся в горах, окружающих ля‑Куртин.
Ближние окопы заняли фельтенцы; за ними, выше в горах, расположились французские солдаты с пулеметами. На самом верху поставлена французская четырехдюймовая артиллерия в несколько батарей. Задержанный также передал, что фельтенцам был отдан приказ сидеть в окопах тихо и смирно. Стрельбы по ля‑Куртину без приказания не открывать, но в случае появления ля‑куртинцев около окопов — принять бой.
В этот день в ля-Куртин приехал самокатчик на мотоцикле. Он привез приказ, за подписью генерала Занкевича. В приказе предлагалось в течение двадцати четырех часов всей дивизии оставить оружие в казармах и выйти из лагеря по разным дорогам, численностью не более батальона... А в случае неподчинения лагерь ля‑Куртин будет подвергнут артиллерийскому обстрелу.
Приказ генерала Занкевича был зачитан на экстренном совещании всех председателей полковых и ротных комитетов. Кроме того, он был обсужден на общем собрании.
Из всей дивизии не оказалось ни одной роты, которая вынесла бы решение подчиниться приказу Занкевича. Решение было одно: не подчиняться, оружия не сдавать, из лагеря не выходить.
Ответ был передан приехавшему мотоциклисту. А в пять часов вечера в лагерь приехал еще гонец, верхом на лошади, и привез второй приказ генерала Занкевича. В нем предлагалось ровно через час начать выступление войск по указанному в первом приказе направлению и с соблюдением правил. Если в указанный срок выступление не начнется, то артиллерии будет приказано открыть по лагерю огонь.
У здания отрядного комитета в это время было около двух тысяч солдат. Выйдя из помещения, Глоба прочел всем собравшимся солдатам только что им полученный от Занкевича приказ. Выслушав, толпа закричала:
— Не пойдем, пусть стреляют, всех не перебьют!
Обращаясь к гонцу, солдаты кричали:
— Скажи Занкевичу, пусть он почаще приказы шлет, мы с ними в уборную ходить будем.
— Передай своему Занкевичу, что куртинцы скоро отправят его вместе с приказами наложенным платежом Керенскому.
Гонец слушал насмешки ля‑куртинцев, но молчал, отвечать солдатам не решался.
Получив от Глоба такой же, как и первый, ответ, гонец уехал под свист и крики солдат.
Наступило роковое время — шесть часов. Артиллерия молчала. Ля‑куртинцы все подходили и подходили к зданию отрядного комитета. Пробило семь часов. Отрядный комитет в полном составе, захватив с собою все имеющиеся в канцелярии дела, ради предосторожности перешел в казарму третьей роты второго особого полка, где и расположился в нижнем
