перестала чувствовать запах навоза. Не принюхалась, а совсем… Неровный свет фонаря раздражал, не давал сосредоточиться на бойлерной и луже в красном коридоре. Когда резь в глазах стало уже невмоготу терпеть, проверила синдиком. Цел. В отчаянном полубреду написала:
«Я в дерьме!»
Наугад набрала номер и отправила сообщение. Как учила Хлой — с переадресацией, чтобы не отследили. Легли туманы, фонарь над хуторком поблёк. И вот надо же — синдиком пиликнул:
«Прикончи этот день. Ложись спать»
На том конце был кто-то реальный. Кто-то живой! Он как будто только что, не брезгуя навозом, подержал меня за руку. Это так потрясло, что я перечитала ответ сто… двести раз. И послушалась: прикончила день.
* * *
А к вечеру нового прыгала с ноги на ногу, пытаясь не околеть под забором хуторка. Это была сплошная бетонная стена с одной дверцей посередине. На стук отворилось смотровое окошко, даже и не окошко, а щель. Оттуда выстрелил взгляд, обрамлённый багетом морщин. Я только открыла рот, а карминец…
— Убирайся, — уже меня прогнал.
— Пустите! Пожалуйста, у меня никого нет, идти больше некуда, я здесь никого не знаю…
— Иди, откуда пришла.
— Я потерялась!
— Иди тогда в город! Там ещё остались твои.
— В город?
Он высунул тентакль и махнул куда-то, где мне предстояло заблудиться и пропасть.
— Иди… иди своей дорогой, вонючка.
И щель закрылась. Странно, мне казалось, навоз уже выветрился по дороге… Но уйти без еды и воды, даже без карты! Можно было просто лечь здесь — прямо под стеной — и ждать смерти. Зачем за ней куда-то ходить? Последний батончик засахаренного мотыля отправился в рот. Желудок заныл, но насыщение не пришло. Тогда я вскочила и прижалась губами к щели:
— Эй! Я инженер! Пустите, я починю вам всё, что угодно! Фильтры для воды, запоры всякие, синдикомы… обогреватели!
— Нет у нас обогревателей, — глухо буркнули с той стороны, и я обрадовалась, потому что на самом-то деле понятия не имела, как они устроены.
— Тогда дайте мне… что ли, карты и что-нибудь поесть с собой! Меняю на аптечку. Эй! Ну, эй!
Дверь отворилась, и меня буквально затащили внутрь.
— Не ори, — цыкнул карминец. — Давай аптечку. Асептики есть? Обожди тут. Не трогай ничего!
Трогать, собственно, было и нечего. За бетонным забором лежал бетонный пустырь. Мусор и ветошь. Стайка барьяшков застенчиво таскала из кучи обрывки тряпок, чтобы пожевать. Где все? Где их дома? Только мой живот урчал на ветру.
Бетон треснул. Я ойкнула, а барьяшки побросали тряпки и сбились в кучку. Это карминец ударил посохом. Плита разъехалась, и хозяин полез куда-то вниз. Я заглянула: батюшки, так вот он, хутор! Прямо под ногами. Там сверкали блесклявки и шебуршились другие карминцы. Наружу повыскакивали дети — розовые, на мягких щупальцах. Разглядывали меня, шептались.
— На вот, карта района и сыра маленько, — карминец оценил аптечку в две головки жёлтой замазки.
— Спасибо… А воды?
— Воды ей…
Он позвал жену и зашушукался: «Всё равно ведь не дойдёт, до города полтора дня, а она уж вся зелёная, глянь… только воду изводить… у самих мало…» — «Настырная девка… будет колотить в дверь, пока тараканов не накличет!»
— Шёлк! — крикнула я. — У меня есть шёлк. Нанольбуминные свёртки… но это настоящий золотопряд.
— Показывай.
Глаза карминки заблестели на словах «золото» и «шёлк». Ясное дело, женщина — она и в постапокалипсис женщина. Я отцепила чипы-вестулы с позвонков и показала хуторянам одежду. Все мои четыре платья. Маминой работы. С первого дня войны не пришлось их даже развернуть.
— Одна бутылка? — опешила я, глядя на руженитовый термос, весь в трещинах и коррозии. — Вы сказали, до города полтора дня!
На взгляд со стороны, карминцы были великодушны. Могли ведь обобрать меня, раздеть и вытолкать взашей, а не цацкаться. Наверное, зря я торговалась. Но торговалась ведь за свою жизнь.
— Руда! — карминка позвала дочь. — Барьяшка ей дай.
— Мам, зачем…
— Тихо мне! Дай барьяшка, сказала.
Я взяла конец верёвки из рук девочки и повела своего барьяшка наружу. Уже на дюне сообразила, что не попросила респиратор или сменный фильтр. Обернулась, но глухой бетон забора отрезвил: ничего бы они мне больше не дали.
Карты были грязные и блёклые. Город, значит. Гранай. К нему вело стационарное шоссе, большая редкость для Кармина. Я знала Гранай и обрадовалась: оттуда, из генерального офиса посольства, папе часто приходили письма. Путь к шоссе лежал через пустошь, между громадными, как горы, барханами. Мы делали привал чаще, чем хотелось бы. Барьяшек шарахался на верёвке, и я пыталась купить его расположение гадким сыром, чтобы дался подоить, когда придёт время.
— Ну, ищи воду… — прикрикивала, когда он бесцельно слонялся по камушкам.
Термос был почти пуст. Разболелся желудок, и есть не хотелось, но замучила жажда. Дыхание тоже пришлось экономить. «Зефир-42» куда эффективнее душил, чем фильтровал, и я много раз думала его выбросить и рискнуть дойти как-нибудь так. Но редкий снег из маслянистых чёрных хлопьев всякий раз меня переубеждал. Шли мы целые сутки.
Следующим утром со стороны шоссе донеслись лязг и скрежет. Это была заправка, мастерская или, может, фабрика. Звяк! — железо. Бух! — камень. Абсолютно точно не звуки дикой природы.
— Пошли, чудо.
Барьяшек засеменил следом. К обеду мы окунулись в туман, где лязги и удары стали громче, а то я уж подумала, что галлюцинирую. Но нет. Работал какой-то двигатель. Из смога проступали неровные стены завода, развевались флаги, а над ними орудовал кран с манипулятором.
И всё скрипело, хлопало и гремело.
«Опасайтесь буглей! Не оставляйте технику без присмотра!» — предупреждала табличка, наполовину затоптанная в гравий. Буглей?
Я взяла барьяшка на короткий поводок, готовая к чему угодно. Но из дымки никто не показался. Внезапно порыв сильного, почти ураганного ветра разметал смог и сорвал покров со стен.
Но это был не завод и не заправка. А высоченный барьер из автомобилей. Карминские баррикады против чужих и против своих: городские возвели их, чтобы прогнать лишние рты. Машины кирпичной кладкой громоздились одна на другой. Пескары, дюндозеры, адробусы. Паровоз! При порывах ветра они хлопали дверьми, которые я издалека приняла за флаги. Сооружение было величайшей из построек, что мне довелось видеть. Тёмная лапа манипулятора двигалась в тумане над стеной. Брала из кучи пескар, поднимала и несла куда-то наверх, потом возвращалась за
