Наступило короткое молчание. Анкудинов кусал губы, постукивая пальцем о рукоять сабли. Неронов, выпучив глаза, смотрел на него. Косой, как уставился неподвижным взглядом на сапог Анкудинова, так и не отрывался от него.
— Был расчет на этого Курсуя, — продолжал Анкудинов. — Да он дураком оказался. Дела, как должно, не сделал.
— Собака! — мрачно произнес Косой.
— А что будет, коли Дежнев до Погычи дойдет? Тем же часом он там укрепится. Острог поставит. А там возьми-ка его! Выкуси! Здесь надо задержать Дежнева. Говорите, как, по-вашему, это сделать?
Неронов растерянно развел руками.
— Что пытаешь? — хмуро ответил Косой, переводя взгляд с сапога Анкудинова на его шапку. — Сам знаешь, что делать. Разгромить Дежнева надо, вот что.
— Дело говоришь, Косой, дело! — угодливо подхватил Неронов.
«Разгромить!» Об этом Анкудинов уж не раз думал, но сомневался. Понравится ли такой оборот Стадухину? Он ведь не приказывал убивать.
Дверь казенки распахнулась, и в нее шумно вошел Ивашко Вахов, дежуривший на коче за старшого. Веснушчатое лицо его вытянулось и казалось смущенным.
— Атаман, — нерешительно проговорил Вахов, — глянь-ко наружу. Ненастье близится… Прикажешь, может, чего…
— Что там еще! — Анкудинов недовольно поднялся и вышел из казенки.
Погода и вправду изменилась. Ветер порывисто дул с запада. Над кочем низко проносились серые облака. Мрачные тучи, переваливая через гору, спускались к морю. Глухо слышался рев прибоя.
Резко похолодало, закружились снежинки, и скоро снег повалил хлопьями. Большая часть кочей скрылась за пеленой снежного шторма. Впереди виднелись только два судна. Это были «Соболь» Исая Игнатьева и «Сохатый» Семена Пустоозерца. На лице Анкудинова появилась усмешка. Случай показался ему удобным. Он решился.
— То и счастье, что иному ведро, иному ненастье, — проговорил он. — Ну, братики, слушайте атамана! Дело вам будет. Не забыли вы, чай, зачем мы сюда, на край света, залетели?
— Как забыть!
— Знаем!
— Медлить нечего. Разгромим этих сермяжников, что с Дежневым да с этим купецким приказчиком нам дорогу перебегают. На Погыче мы и без них похозяйничаем.
— Верно!
— Громить дежневцев будем порознь.
— Давно бы так-то!
— Брать кочи съемным боем[74]. Стрелять не дозволю. Средь метели мы без шума захватим задний коч. Прочие ведать того не будут. А там и тех одолеем. Взять оружие!
Топот, глухие крики, звон оружия — все это могло бы предупредить Исая Игнатьева о готовившемся нападении, но липуха[75] глушила звуки.
Боясь потерять из виду идущий впереди коч, Игнатьев посадил всех восьмерых людей своей ватаги за весла, но скоро и «Сохатый» скрылся за завесой из косо летевших хлопьев снега.
Тщетно Игнатьев напрягал зрение: он не мог снова увидеть «Сохатого».
— Навались! — кричал Игнатьев.
Вдруг он инстинктивно оглянулся и увидел, как завеса снегопада раздвинулась и в каких-нибудь четырех саженях от «Соболя» выплыл высокий черный нос коча. Изогнутый, словно лебединая шея, увенчанный деревянной кошачьей головой, он быстро надвигался на «Соболя».
Игнатьев узнал «Рысь». Он не успел ни крикнуть, ни повернуть руль, как прозвучал глухой стук столкновения судов, «Соболь» вздрогнул от удара в корму. Стукнула рея опущенного на «Рыси» паруса; раздались крики на обоих кочах.
— Куда прешь!
— Ослепли, дьяволы!
— Хватай багром!
Игнатьев повернул руль направо, и кочи разошлись. Анкудиновцы не успели сцепиться с «Соболем». Ни у Игнатьева, ни у кого-либо из его людей не мелькнуло еще мысли, что это нападение. Столкновение судов показалось случайным.
Однако Игнатьев увидел, что «Рысь» снова сближается с «Соболем», подходя правым бортом. Он заметил оружие в руках анкудиновцев. Над головами лихих людей качались бердыши, блестели клинки обнаженных сабель.
Игнатьев понял. Его колючие глаза загорелись, и лицо стало твердым и решительным. Обычно осторожный, неохотно рисковавший без особой надобности, в минуты неизбежной опасности Игнатьев был стоек и отважен.
— К бою! — прозвучал его голос.
Ватага «Соболя» бросила весла и схватилась за первое попавшееся оружие. Игнатьев оставил ненужный уже теперь руль и, выхватив пистолет, выстрелил в протянувшего багор Калинку Куропота. Багор выпал из простреленной руки Куропота, но Ивашко Вахов подхватил его и зацепился за корму «Соболя».
Неуправляемые кочи, словно утки, прыгали на волнах. Багорщики едва удерживали их друг у друга. Волны перехлестывали то с носа, то с борта, окатывая людей. Николай Языков, вращая над головой тяжелое весло, защищал корму.
Внезапно резкий толчок встряхнул «Соболя». Под его днищем раздался треск, скрежет. Коч резко накренился под ударом волны. Люди попадали друг на друга.
Под «Рысью» также зашуршал грунт.
— Мель! — гаркнул Анкудинов. — Назад! На весла!
Разбойники бросились по местам. Ивашко Вахов сорвался и упал в море. Его бледное лицо появилось среди волн. Евтюшка Материк бросил ему конец, и Вахову удалось забраться на коч.
Поднятая волной, «Рысь» сорвалась с мели и отскочила от «Соболя». Выгребая, анкудиновцы быстро отходили. Несколько взмахов весел — и «Рысь» скрылась в липухе, словно ее никогда и не было.
Волны били в борт «Соболя», и он, пришпиленный на мели, беспомощно переваливался с боку на бок, готовый перевернуться. Мореходцы отчаянно старались столкнуть коч с мели. Облепленные снегом, едва удерживаясь на скользком от снега и качавшемся плотике, они упирались в грунт веслами и шестами. Но коч не поддавался.
Налетел шквал. Завыл ветер. Высокая волна ударила в борт. Люди попадали. Мачта с треском сломалась и исчезла за бортом. Этот порыв ветра разнес тучи, снегопад прервался. Разом посветлело, и саженях в пятидесяти перед глазами мореходцев возник черный берег, окаймленный белой пеной прибоя. Новый порыв ветра — и в отдалении стал виден «Сохатый», идущий на веслах со спущенным парусом. Далеко мористее показалась «Рысь». Языков вынес из казенки пищаль и выстрелил. Скворец размахивал палкой с привязанной к ней белой ветошью — знаком бедствия.
Кормщик «Сохатого», Семен Пустоозерец, еще до выстрела и отмашки увидел «Соболя» и понял опасность его положения. Не медля, он повернул судно и пошел на помощь Игнатьеву. Ему приходилось идти на веслах навстречу штормовому ветру. Пустоозерец стоял на руле. Девять человек сидели на веслах. Они гребли изо всех сил, а коч еле двигался. Чем ближе подходил «Сохатый» к «Соболю», тем яснее становилась Пустоозерцу безнадежность положения гибнувшего судна. Более того, он видел, что справа и слева от «Соболя» гребни волн вскипают сильнее, чем в других местах, вскипают и опрокидываются. Там — мели.
