Читаем без скачивания Всё будет хорошо - Юлий Буркин

— ВЗЯЛ ТЫ НА СВОИ РАМЕНА БРЕМЯ ТЯЖКОЕ! НЕ УНЕСТИ ДАЛЕКО!..

Парень и подросток ведут беседу. Говорят спокойно, не повышая голоса. Мальчишке скучно. Он то и дело срывается на быстрый шаг, обгоняет, нетерпеливо оборачивается.

А из глубин бирюзового омута гремит:

— ОТНЫНЕ ИХ ГРЕХ ТВОИМ ГРЕХОМ БУДЕТ…

Подросток и мальчик ничего не слышат. Парень в кепке слышит, но пропускает мимо ушей. Так его ученики, бывает, на уроке слушают выговор строгого учителя. Гремит? Пусть себе гремит.

— ЗА ГРЕХИ ИХ НА СУДЕ ОТВЕТ ДАШЬ…

— А что там, за полем, Сан Петрович? — подросток машет рукой вдаль. Рука бугрится мускулами: грузчику впору. — Очень узнать хочется, да.

Парень щелкает пальцами по козырьку кепки:

— Не спеши, Чисоев. Поле еще перейти надо. Видишь, какое большое, шагать и шагать! А что там… Не знаю.

— Вы? — сомневается подросток. — Не знаете?

— Я не знаю. Ты даже не представляешь, Чисоев, сколько я не знаю!

Он смеется:

— Поглядим, авось не испугаемся!

Услышав последние слова, мальчишка подпрыгивает от возмущения:

— А я не боюсь! Мы с братом никого не боимся!

Парень подмигивает хвастуну:

— Завидую тебе, Артур. Лично я много чего боюсь. Дантиста, например. Боюсь, а иду…

— ГОРДЫНЯ! — гремит сверху. — ИСТИННО ГОВОРЮ ТЕБЕ…

Что именно, остается загадкой. Гром рассыпается мелким кашлем:

— ЭЙ! ТЫ МЕНЯ СЛЫШИШЬ? ЗНАЕШЬ, НЕ СЛИШКОМ ВЕЖЛИВО С ТВОЕЙ СТОРОНЫ…

— Сан Петрович! — подросток с удивлением запрокидывает голову. — Там, наверху! Гроза, что ли?

— НЕ ХОЧЕШЬ ПУГАТЬ ДЕТЕЙ, ТАК ХОТЬ РУКОЙ ПОМАШИ…

Парень ловит зрачками густую синеву:

— Слышу, Шамиль. Наверное, самолет. Звуковой барьер переходит... Перегрузки, жуткое дело!

Он срывает с головы кепку, машет, рассекая горячий воздух:

— Счастливого полета!

Хлопает спутника по плечу:

— Трудная у него служба. Иногда задумаешься, и оторопь берет. В небе еще ничего, а как вниз поглядишь!..

* * *

— Эй! Ты меня слышишь?

Александр Петрович не слишком надеялся на ответ. Сон есть сон, здесь свои законы. Улыбался, глядел сверху, из синей бездны небес — на хлебное поле. С высоты прожитых лет — на себя давнего, молодого разлива. Это свойственно возрасту: разговаривать с самим собой. Иные считают такое мудростью. Иные — маразмом.

— Знаешь, не слишком вежливо с твоей стороны…

И с моей, решил он, тоже. Прыгай, обезьянка! Сколько раз Александр Петрович повторял в мыслях эти слова, глядя на школьников, разыгравшихся к концу большой перемены. Без насмешки, без желания обидеть — от всей души завидуя умению прыгать, забыв о контрольной по географии, о том, что Волга впадает в Каспийское море, и скачи теннисным мячиком или лежи пластом, а впадает, и баста.

— Не хочешь пугать детей, так хоть рукой помаши!

В ответ кепка рассекла звенящий зной:

— Счастливого полета!

Спасибо, подумал старик. И тебе, приятель, скатертью дорога. Смеясь, Александр Петрович отвернулся от земли, от спелой, сыплющей зерном нивы. Запрокинул голову, глядя вверх, выше неба. Над синей бездной, где он, не смущаясь годами и сединами, плыл, как мальчишка — в сельском пруду, вставал могучий купол. Округлая твердь из металла. В полировке, словно в оконном, залитом дождем стекле, сквозила тень: кажется, город.

Кажется, золотой.

— Трудная служба, — сказал старик. — Очень. Понимаю, чего там. Извини, если что не так. Дети выросли…

Ловись, рыбка, большая и маленькая

Мария Гинзбург

Геля водила так, что Нате вспоминался собственный реферат по Клавдии Блиновой, советской летчице-истребительнице. Шоферы на встречных фурах же наверняка вспоминали кого-то другого. Так или иначе, не всем хватало духу ездить с Гелей. Нате — хватало. Но парковалась Геля ловко и аккуратно. В окне промелькнул административный корпус, сосны на заснеженном склоне, разбросанные между ними домики, машины уже приехавших рыбаков, взметнулась снежная пыль. Машина остановилась. Ната выбралась из машины, открыла багажник и стала доставать вещи. Подруги приехали порыбачить в Драйв Парк Заозерье, в девичестве — туристическая база «Сосновое». Новые владельцы сменили не только вывеску; несколько домиков перевели в класс «люкс», то есть в них появился душ и туалет, что было воспринято постоянными гостями с большим одобрением.

Машин сегодня было много, слишком много даже для выходных. Среди этого разноцветного стада Ната привычным взглядом выцепила машину Жени и нескольких других знакомых. Она обратила внимание на полную сборную солянку регионов на номерных знаках; сегодня в «Заозерье» пожаловали гости даже из зарубежья, близкого и не очень. Вся Прибалтика, финны, шведы и даже белорусы заглянули на огонек.

Взгляд Наты притянула одна из незнакомых машин. Она возвышалась среди остальных, как кит среди дельфинов, как черный айсберг среди мелких льдин. Около машины стоял мужчина, при виде которого у каждой женщины от пятнадцати до шестидесяти пяти лет сбивалось дыхание; непроизвольно вздохнула и Ната. Был он высок, сложен как греческий бог, а пышной гривы кудрявых темных волос не постеснялся бы и настоящий лев. Солнце играло на металлических заклепках, которыми были усыпаны кожаные штаны мужчины, бликовало на темных очках. Красный шарф с элегантной небрежностью свисал почти до земли.

И, конечно, рядом с небожителем уже стояла Геля, и, улыбаясь, говорила что-то. Трогательно подрагивал помпон на ее розовой шапке. Небожитель благосклонно внимал и вежливо, хотя и несколько устало улыбался. Зубы у него были ровные и крупные, как у ребенка из рекламы зубной пасты.

— Кто это? — пробормотала ошарашенная Ната.

— Это? Это Стас Мутов, — раздался у нее над ухом знакомый низкий голос.

Ната улыбнулась:

— Женя, привет!

Она обернулась и обняла его. В толстом пуховике Женя казался похож на ожившего снеговика; да и без пуховика, честно признаться, ему было далеко до прекрасного Стаса. Женя был очень среднего роста и при этом хрупкого телосложения. Могучий голос («орет как в бочку», морщась, говорила о нем Геля), а также большие ступни и кисти, казалось, достались Жене по ошибке. Густые, почти сросшиеся брови, нависавшие над маленькими хитрыми глазками, и длинные черные волосы, всегда взлохмаченные и в полном беспорядке разбросанные по плечам, словно грива, только усиливали сходство с неандертальцем. Портрет завершала широкая седая прядь на левом виске и крупная серьга в ухе.

— Привет, Наткин, — ответил Женя, улыбаясь. — А я еще думал: выберутся девчонки на соревнования, не выберутся…

— Какие соревнования? — нахмурилась Ната.

— Международные, «Кубок Викингов», — несколько удивленно ответил Женя. — Видишь, и Мутов приехал? Он большой любитель фантики собирать. Без очередного ему спаться спокойно не будет.

Про то, что последние три года лучшим рыбаком Северо-Запада считался Женя, Ната знала. Они просто раньше никогда не встречались на соревнованиях с Женей — потому, что подруги на них не ездили.

— Черт, — пробормотала Ната. — Черт!

Она категорически не переносила больших шумных сборищ, и не в последнюю очередь именно поэтому рыбалка стала ее хобби. Ей безумно захотелось домой. К пледу, кофе, креслу. Хотя она и любила морозное одиночество утра над лункой ничуть не меньше кофе и пледа, стало совершенно очевидно, что на этих выходных шансов на уютное морозное одиночество у нее практически нет. Ната еще раз глянула на Гелю. В машине Мутова тем временем открыли багажник. Рядом с парочкой появился еще один парень, в ярко-желтом ватнике, видимо, друг Стаса. Он что-то говорил Геле. Та кивала. Руки она уже по локоть запустила в рыболовный ящик Стаса. Тот, заметив это, ревнивым, хотя и мягким движением отстранил ее, и отпустил какую-то шутку — наверняка из тех, что Ната и Геля наслушались в свое время. Геля трогательно смутилась, затрепетала ресничками и отошла.

— Ее теперь отсюда трактором не утащишь, — пробормотала Ната почти в отчаянии.

Геля направлялась к ним с Женей.

— Женщины любят только подонков, они оставляют здоровых потомков, — понимающе хмыкнул Женя.

Ната мрачно покосилась на него. И только тут до него дошло. Трактором, возможно, Гелю было бы и не утащить. А вот Нате это удалось бы, если бы она этого захотела, хотя и не без усилий.

— Наткин, не уезжайте! — испугался Женя. — Да плюнь ты! Я колбасы привез, твоей любимой, посидим завтра вечером, ну…

Ната несколько смягчилась. Кровяная колбаса, которую Женя делал сам и которую Ната после того, как ознакомилась с рецептом — гречка, кровь, кишки — не могла есть (целых два дня), если и не перевешивала полностью отвратную суету и суматоху соревнований, то была все-таки довольно увесистым аргументом.