ресепшене.
Эндрю вернулся с двумя бумажными тарелками и, поставив их, неловко втиснулся за маленький столик. Подвинув к себе тарелку, Нора вернулась к теме Parsons.
– Так что вы решили насчет договора? – спросила она.
Посозерцав рисовые шарики, Эндрю изумленно спросил:
– Нора, вы что, пришли сюда, чтобы разговаривать со мной о делах?
– Ну развеселите же меня.
– Но вам не нравится, как шутят авторы.
– Ха. – Нора саркастически рассмеялась.
– Вот видите? Значит, я умею быть смешным, – торжествующе объявил Эндрю.
– Ммм.
– А вот ваши слова совсем не смешные. Не надо на меня напирать. Я думаю. Вы спросили Риту насчет роялти?
– Спросила, – ответила Нора. – Как я и предполагала, Рита сказала, что вы и так получаете по верхней планке. – Нора не стала напоминать ему про огромные гонорары для топовых авторов. Да, Эндрю заслуживает большего, но она не скажет ему этого. Нужно спасать себя, ей нужно повышение. – Думаю, вам сделали хорошее предложение.
Пока он молчал, Нора попробовала теплый рисовый шарик суши с морскими водорослями и лососем в мисо-маринаде.
– Ладно, просто я верен себе, – сказал он. – В смысле, никогда не повредит спросить лишний раз.
Нора снова позавидовала его легкости. И невозможно отрицать, что его принцип работает.
– Да, вы правы, – согласилась она, c теплотой вспоминая, каким образом заполучила в понедельник роман-антиутопию. Теперь каждый вечер, закончив с делами для Weber, она сворачивалась калачиком возле уютно мерцающего экрана своего ноута и читала небольшими порциями рукопись. В первый раз за много месяцев она с удовольствием засыпала, не страшась завтрашнего дня. Бывали, впрочем, моменты, как, например, вчера, когда она снова тупила, и приходилось заново перечитывать какие-то куски. Дело было, конечно, в ней, а не в книге, хотя пока она так и не прикипела к главному герою. В любом случае все происходящее Нора воспринимала как примирение с самой собой.
– Простите, что вы сейчас сказали? – переспросил он.
– Я сказала, что вы правы, – сказала Нора, оторвавшись от грез.
– Повторите еще раз. Неужели вы признали мою правоту?
Нора стрельнула в него взглядом.
– Смотрите не подавитесь своим онигири.
Эндрю невозмутимо жевал стручок эдамаме[31].
– Вы со всеми нужными авторами так любезны или только с самыми симпатичными?
Нора вспомнила Балтимор и отпущенный им комплимент. Сейчас он назвал симпатичным себя, но дело не в этом. Эндрю по какой-то неведомой ей причине любил заступать за черту, требуя прямых ответов, тогда как Нора привыкла все сглаживать, шутки и обиды, – только бы ей не прилетело.
Вот зачем он себя нахваливает? Это же ловушка. Не согласишься – значит, нагрубишь, да и все равно будет ясно, что она врет. Согласишься – это как признаться в том, в чем она не смела признаться.
Тупик. Нора отправила в рот кусочек онигири, стараясь не смотреть на Эндрю, собственным молчанием признавая поражение. Он догадливо улыбнулся, и Нора отвела взгляд.
– А теперь хочу спросить вас кое о чем, – сказал он, и Нора даже перестала жевать. – А как вообще дела в Parsons?
Нора сосредоточенно зажевала, обдумывая ответ, чтобы не потерять инициативу.
– Вы это спрашиваете, как автор, размышляющий над подписыванием договора? «Или как кто-то другой», – подумала она. Как бы хотелось, чтоб это так и было.
Кажется, он понял.
– Нет, я спрашиваю не как автор.
Нора отпила немного воды, чувствуя на себе его взгляд. Итак, он отказался от своей роли и ожидает, чтобы и она отказалась от своей. Чтобы она перестала строить из себя помреда и дала ему честный ответ. Но это была непозволительная роскошь.
Немного помявшись, она сказала:
– Все просто отлично.
Но он же не отстанет. Так и есть, потому что он спросил:
– Насколько отлично?
Нора покатала вилкой стручок эдамаме и вернула его на место.
– Более или менее.
– Так обрисуйте мне картину.
– Из меня плохой художник.
Эндрю пожал плечами.
– Ладно, дайте мне определение по десятибалльной шкале.
Вот же упрямый какой. Она кинула на него осторожный взгляд:
– Вы задаете слишком много вопросов.
– Ладно. – Он отложил вилку и оценивающе взглянул на нее – как на загадку, которую он должен разгадать.
– Если мой чисто человеческий вопрос не возымел никакого действия, позвольте спросить о том же как автору.
Нора покачала головой, не в силах сдержать улыбку.
– Как вам сказать, господин автор. Как бы вы оценили по десятибалльной шкале вероятность того, что вы подпишете договор?
– Пять.
Ей нравилась его мимика, как он сейчас задумчиво кусает губы. Сейчас Нора видела все это как в замедленной сьемке – впрочем, зачем она так всматривается в него? Их взгляды пересеклись.
– Рада, что вы уже определились с градацией, но не все поддается исчислению, – заметила Нора.
– Исчислению поддается все: риски, их оценка, успех. А вам известно, что в мире существует индекс счастья, и по нему даже страны оцениваются?
Неудивительно, что такой улыбчивый человек, как Эндрю Сантос (не считая тех моментов, когда он ехидничает), читает материалы про индексы счастья.
– Возьму на себя смелость и спрошу – а какой ваш индекс счастья? – осторожно поинтересовалась Нора, и он ее не разочаровал.
– Десять.
Помедлив, Нора спросила:
– Десять из десяти?
– Ну да.
– Значит… – Она сощурилась. – Значит, вы самый счастливый человек во всем мире?
– Нет, скорее, я просто имею здоровый взгляд на вещи. У меня есть любимая работа. У меня хорошие отношения с родственниками. И я, как вы уже любезно заметили, зарабатываю слишком много денег. Так почему бы мне не назвать цифру десять?
Логично услышать, что именно так он воспринимает свою жизнь. Норе хотелось как-то подзадорить его, но ничего, кроме банальщины, на ум не приходило. И оттого, что он настолько доволен всем на свете, тогда как сама она несчастна, в груди тоскливо защемило.
– Что ж, это прекрасно, – сказала Нора.
Он остановил на ней любопытный взгляд, который уже был ей знаком, – Эндрю пытался понять, шутит она или говорит серьезно.
– Ну а вы?
Не могла же она после таких слов признаться, что оценивает себя на троечку, твердую и неумолимую. У Норы не было ни денег, ни нормальной работы, но ведь было много всего хорошего. Тогда почему тройка? Как такое могло случиться?
Нора сглотнула, не в силах заговорить. Она выпрямилась, пытаясь принять непринужденную позу.
– И все же я считаю, что не все поддается исчислению, – повторила она.
Эндрю состроил разочарованную гримасу.
– А я считаю это отмазкой, – проговорил он.
– Лучше расскажите мне про свой индекс счастья. – Нора оперлась локтями о стол. – Вы хотели бы хоть что-то поменять в своей жизни?
– Конечно. Но это не значит,
