схватит меня за грудки и занесёт кулак, чтобы ударить. Однако, видя мою невозмутимость, особист застыл на месте. Лишь погрозил мне пальцем:
— Ты, заносчивый пацан, Селихов… — прошипел он, сверля меня взглядом. — Ты зачем-то лезешь туда, куда не следует. Спрашиваешь о том, о чём не должен. Ты…
— Я взял для вас Стоуна, товарищ капитан. Взял его живым, хотя мог пристрелить как собаку. И знаете почему?
Орлов молчал. Однако дыхание его участилось. Я чувствовал, как офицер особого отдела борется с собственными, нахлынувшими на него эмоциями.
— Потому что мне нужны были ответы. Ответы о «Пересмешнике», потому что мне не плевать на судьбу моей страны и моих товарищей в этой войне. А ещё — мне нужны ответы о «Зеркале»…
«Потому что мне кажется, что они…» — промелькнуло у меня в голове, но я отрезал эту мысль. Отрезал, потому что не привык делать поспешных выводов.
— … потому что они могут пролить свет на положение дел вокруг «Пересмешника», — докончил я.
Орлов устало засопел. А потом отступил. Снова медленно пошёл в гору.
— Патриот, значит, — проговорил он при этом. — Идеалист. Ну, судя по тому, что написано в твоём личном деле о твоих заслугах, это не мудрено. Отдать столько сил, так часто рисковать жизнью и не стать патриотом — это просто невозможно.
— Я реалист, товарищ капитан, — поправил его я.
— Слушай, Селихов, — помолчав некоторое время, продолжил Орлов, — а почему ты решил, что я могу что-то знать о каком-то там «Зеркале»? Я, по-твоему, единственный человек, кто работает в КГБ? Эдакий всеведущий и всезнающий офицер, что трудится во всех отделах разом и всюду успевает?
— Вы здесь по линии «Пересмешника». Пришли за американцем. А это название — «Зеркало» — я услышал каких-то несколько часов назад. И угадайте, от кого.
Орлов снова замедлил шаг. Потемнел лицом. Медленно, очень медленно он повернулся и взглянул сначала на меня, а потом на Стоуна, шедшего далеко позади.
— Верно, — кивнул я на немой вопрос, блеснувший во взгляде офицера. — От него. Стоун говорил, что и «Пересмешник», и «Зеркало» связаны. А значит, и вы кое-что да должны знать о последнем.
Особист, отвернувшись, засопел.
— Если даже ты и узнаешь, то что ты сделаешь?
— Ещё летом я ничего не знал о «Пересмешнике». А сегодня — передал вам в руки ключевого фигуранта всего этого дела.
— С «Зеркалом» дело другое, — покачал головой Орлов. — Тут всё не так просто. Несколько отделов КГБ почти десяток лет бьются над решением этой головоломки, а ты так самонадеян, что считаешь, будто бы можешь как-то помочь нам с ней?
— Значит, вы всё-таки знаете, — прижал я к стенке Орлова.
Орлов молчал долго. Думал. Решался. Несколько раз он оборачивался и бросал мимолётный взгляд на Стоуна, бредущего вверх по склону под конвоем пограничников.
А потом офицер особого отдела капитан Орлов наконец решился. И заговорил:
— Знаю?.. — Он горько усмехнулся, и в этой усмешке не было ничего, кроме усталости и горького осознания того, что даже КГБ не всесильно. — Я не знаю. Я предполагаю. Мы все там только предполагаем. Потому что «Зеркало» — это не документ с печатями, не приказ, ни радиопередача, которую перехватила наша разведка. Это — тень. Запах. След, который виден только когда уже наступили в дерьмо по колено.
Орлов закурил. Затянулся резко, нервно, сильно. Однако не закашлялся.
— Ты хочешь конкретики? — спросил он хрипловато. — Пожалуйста. Конкретика — это город Горький, семьдесят первый год. А конкретнее — почтовое отделение, через которое шла служебная корреспонденция для одного КБ. Мы на контроле стояли, как водится. И засекли странность: инженер-испытатель, тихий, с партбилетом, всё как полагается. Вот только он регулярно получал бандероли из ГДР. Не сам, на имя своего брата-инвалида, перенёсшего в детстве полиомиелит. В бандеролях было лекарство. Редкое, дорогое, такое, которое у нас если и было, то только в кремлёвской аптеке.
— Вербовка? — спросил я.
— Не сразу, — Орлов выдохнул дым. — Классика. Сначала — помощь. Бескорыстная, через «друзей друзей», каких-то там международных благотворителей. Брат пошёл на поправку. Инженер сиял от счастья. А через полгода доброжелатели обратились к нему за услугой — маленькой, технической просьбой. Не украсть чертежи, нет. Просто… чуть изменить режим испытаний одной партии компонентов. Сместить параметры в допустимых пределах. Чтобы, понимаешь, не сбой, а чуть повышенный процент брака в будущем. Мелочь. Сущая мелочь на фоне спасённой жизни брата.
Я молчал. Орлов говорил отрывисто, как будто выплёвывая застрявшие в горле осколки.
— Мы взяли его, когда он вносил эти поправки в журнал. Инженер не сопротивлялся. Сказал только одно: «Он же будет жить?» Про брата. И знаешь, что самое мерзкое? Тот, кто давал лекарства, — он даже не был агентом в классическом понимании. Фигура из культурного обмена, с безупречной легендой. Мы его даже тронуть не могли. Он просто… делал добро. А за добро, как известно, нужно платить. Не ему. Системе, которую он представлял.
Орлов замолчал. Офицер особого отдела не говорил ничего долго. Только курил, громко втягивая дым и ещё громче выдыхая.
Однако я не торопил особиста. Не торопил, потому что размышлял. Инженер, брат-инвалид, маленькая услуга… И взгляд Стоуна, которым он смотрел на меня в последнее мгновение перед боем с душманами. Взгляд, полный истинного осознания. Понимания, что он знает обо мне больше, чем я сам.
— Был ещё один случай, — внезапно заговорил Орлов. — системнее. И страшнее. У нас в одном из военкоматов Москвы служил майор. Его работа — раскладывать по полочкам судьбы: кого — в танкисты, кого — в стройбат, а кого из «перспективных» выпускников — на секретные заводы. У него была дочь. Талантливая. Мечтала о карьере лингвиста, о загранкомандировках. И ей, конечно же, «повезло» — выиграла конкурс на стажировку в престижный московский институт, куда без блата не попасть. «Блат» был внешним. Потом к майору тоже пришли с «просьбой»: мол, вот три фамилии, распредели их, пожалуйста, на вот эти три конкретных завода. Заводы — режимные. А фамилии — выпускники кафедр радиоэлектроники. Он, уже связанный негласным долгом за дочь, да ещё и не чуравшийся мелких взяток за «удобное» распределение, согласился. И пошло-поехало. Делал это годами. Армия, режимные предприятия и объекты. Он был тем, кто разделяет людей.
— Нужных на нужные места? — спросил я.
Орлов покачал головой.
— И да, и нет. Действительно, нужных людей он ставил на нужные места. Но разделял он, сам не зная того, родственников. По одну сторону оказывались солдаты на правильных должностях, инженеры на предприятиях тяжёлой промышленности, связанных с военными отраслями, специалисты на режимных объектах.
