class="p1">И я начал писать. Сначала медленно, подбирая слова, осторожные, обтекаемые. Потом всё быстрее и смелее. Я писал о том, как автоматизация изменит заводы, как станки с ЧПУ придут на смену фрезеровщикам, как конвейеры будут обслуживать не люди, а машины. Я писал о том, что в скором будущем появятся персональные вычислительные машины, не громадные ЭВМ, занимающие целые залы, а небольшие аппараты, которые будут стоять в каждой конторе и в каждой квартире. Что они изменят всё: от способов проектирования до ведения документации и даже проведения досуга.
Я писал о том, как изменится связь. Что телефоны перестанут быть стационарными, что появятся устройства, позволяющие говорить с кем угодно и откуда угодно. А потом и вовсе станут размером с ладонь.
Да, не забыть написать про сотовые телефоны. Только использовать понятные нынешнему времени слова. «Карманный», «портативный»… да, что-то такое. Черт, там же будет в нем целый мир — заходи на любые библиотеки, читай любые научные труды. А мы будем лишь залипать на то, как котик смешно умывает мордочку… М-да…
Упомянуть, что информация будет передаваться с невообразимой скоростью, стирая расстояния.
Я писал, забыв о времени, о том, где я нахожусь. Передо мной был не лист бумаги, а проводник в мир, который я хорошо знал. В будущее, которое уже наступило для меня однажды и о котором я теперь хочу рассказать всем остальным. Не смогу сразу открыть окно в будущее? Так пусть это будет хотя бы приоткрытая форточка, через которую прорвётся свежий ветер перемен.
Поставив финальную точку, я откинулся на спинку стула. Рука затекла, в глазах мелькала рябь от напряжения. Передо мной лежало несколько исписанных листов. Горячих, почти живых.
— А ты чего тут бездельничаешь? — голос Николая Семеновича застал меня врасплох.
Я и не заметил, как он подошел. Я вздрогнул, обернулся. Показать сейчас ему статью? Нет, она же совсем сырая, не вычитана, и… Но он сам обратил внимание на зажатый в руке карандаш.
— Статью что ли пишешь? — кивнул он, показывая на лежащие на столе листики. — Я же вроде задание не давал.
— Да это просто… — мой голос предательски дрогнул. — Это я так… Готовил тут кое-что на будущее.
— Ну-ка, дай взглянуть, — он подошел ближе, сел на рядом стоявший стул и взял рукопись со стола.
— Николай Семенович, это ещё сырой материал…
— Да не стесняйся ты, — улыбнулся он, пробегая глазами первые строчки. — Я такие опусы читал — из глаз кровь текла. Меня ничем уже не удивить.
Николай Семенович читал медленно. Молча. Его лицо оставалось непроницаемым. Сложно было угадать что он обо всем этом думает. Я с замиранием сердца замечал, как под густыми, нависшими бровями глаза скользили по строчкам, возвращаясь к ранее написанному. Я ловил каждое движение, каждый вздох, пытаясь предугадать вердикт. Вот он нахмурился, перечитал абзац еще раз. Пальцы с жилистыми, узловатыми суставами постучали по столу. Мое сердце упало. Неужели провал? Неужели я переборщил?
— Любопытно… — протянул он.
Потом снял очки, медленно протер стекла большим носовым платком, снова надел. Его взгляд уперся в меня. Я приготовился к разносу.
И вдруг он громко, раскатисто рассмеялся. Это был не саркастический смех, а искренний хохот.
— Ну дал! «Глобальная сеть»! — выдохнул он, снова глядя на текст и качая головой. — Телефон в кармане! Да еще и с телевизором! Мальчик, да ты прирожденный фантаст! Буйная фантазия! Очень буйная!
Я молчал, не зная, что сказать. Оправдываться? Объяснять? Сказать правду? Меня бы точно сочли сумасшедшим.
Он перестал смеяться и замолчал. Его лицо стало серьезным, задумчивым. Он еще раз пробежал глазами по тому самому абзацу, потом отложил листок.
— Знаешь, — его голос потерял начальственные нотки, стал каким-то дружеским, доверительным. — Это бред. Полнейший и несусветный. Такое мог придумать либо гений, либо… ну, в общем, сам понимаешь.
Он помолчал, разглядывая меня, пронизывая насквозь.
— Но… — он сделал паузу для верности. — Но это чертовски необычно. Я такого раньше не читал. Ни у Стругацких, ни у Ефремова. У них техника, пришельцы, звездолеты. А у тебя… бытовая фантастика. Утопия какая-то, но… Счастливая такая. Люди со стекляшками в руках. Смешно. И… интересно.
Он постучал пальцем по моему тексту.
— У нас на в следующем выпуске в разделе «Очерки» дыра. Ждали материал о сборе урожая в колхозе «Рассвет», но его зарубили — секретарь обкома счел цифры недостаточно впечатляющими. Печатать нечего.
Я замер, боясь пошевелиться.
— Так вот, — Николай Семенович достал из кармана трубку, засунул ее в уголок рта и принялся черкать карандашом мой текст — Возьми этот свой… очерк. Выкинь этот абзац. Разверни вот тут. Напиши не как отчет, а как… как фантазию. Как взгляд в будущее. Как будто бы это сон, который увидел наш соотечественник, наш зареченец. Такой вариант будущего. Будто бы он видит наш Зареченск лет через сорок-пятьдесят.
Всё ещё не веря в происходящее, я сидел, вытаращив глаза, и кивал, как китайский болванчик.
— Только, смотри, — он пригрозил мне пальцем, но в глазах уже играли какие-то чертики. — без антисоветчины! Без всяких там мрачных прогнозов. Пусть будет светлое, коммунистическое будущее, понял? С твоими… телефонами и сетями этими. Но в рамках идеологии.
Он устало вздохнул, вынул изо рта таки не разожженную трубку и встал из-за стола.
— Сделай это в форме очерка, фельетона, как получится… «Взгляд в завтра» или что-то в этом роде. Принеси мне это к концу дня. Если будет сносно, закроем дыру.
Я не мог поверить своим ушам.
— Я… я понял, Николай Семенович. Сделаю.
— То-то же. И чтобы без грамматических ошибок. А теперь займись своей работой. Рабочий день в самом разгаре.
Во двор мы вышли вместе, и это избавило меня от гневных взглядов Людмилы Ивановны.
Весь день я носился как угорелый. Что-то грузил, что-то передвигал, куда-то ездил на машине с Федором, но смог выкроить время, чтобы поработать над очерком. Но отдать готовый материал вечером не удалось. Николая Семеновича вызвали куда-то наверх. Решение быть или не быть очередной моей публикации откладывалось на завтра. Или на неопределенный срок, если сейчас Николаю Семеновичу спустят сверху какой-то срочный материал.
* * *
По пути домой встретил Серегу. Он стоял на том же месте и в той же позе, ссутулившись и прислонившись к столбу.
— Сашка! — Гребенюк раскинул руки в стороны, полез обниматься. От него
