Голиц приехал. Отведал остатки коньяка из фляги майора. Был еще кто-то. Втроем они расположились в избе как хозяева. Адъютант хлопотал у печи. Как только стемнело, нас вытолкали из сарая наружу. Дали сходить в туалет. Напиться воды. Привели.
— А-а… руссишь шпиёнен! — развалился Бромер в кресле. Теперь их было четверо. В дверях застыли полицаи.
— Вы есть русский разведка? — впервые подал голос штурмбанфюрер Голиц. — Мне доложить, что вы жевать и глотать какой-то бумаг. Документ.
Взгляд его был устремлен на майора. Владел он русским не хуже Бромера. Был статен, подтянут. На черном мундире СС — черепа эмблем дивизии «Мертвая голова».
— Отвечать, шнелле! Вы глотать секретный бумаг?
Мой старший товарищ был готов нести всякий бред. Морщась от боли, хитро прищурился:
— В сортир захотелось, вот и размял во рту.
Голиц, выкатил глаза. Русский юмор был ему непонятен.
— Как есть, размял?
— Бумага жесткая, а мой организм нежный. Требует мягкости.
— Вы… — взвился немец. — Вы… издеваться?
Пересек комнату, встал вплотную ко мне:
— А вы… кто есть вы? Почему не военный форма?
Я пожал плечами. Говорить запретил майор. Эсэсовцы могли профессионально выуживать информацию, придираясь к деталям. А я мог ляпнуть что-то невпопад.
— Он контуженный, герр офицер, — пришел на выручку друг. — Как выходили из окружения, его шарахнуло взрывом. Сам рассказать толком ничего не может. Прибился ко мне, вот и выходим вдвоем из окружения.
— Шпионен?
— Нет. Скорее, простой рабочий. Потерял в бомбежках семью. Тронулся маленько умом. Все больше молчит.
— Как же! Ври больше! — подал голос полицай у двери. — Тоже мне молчит… А кто меня продажным Иудой назвал?
— Так это он всех так называет. Не пришелся по вкусу? — значит, Иуда.
Потом стали задавать вопросы по существу. Офицеры потягивали венгерский токай, закусывали сардинами. Во дворе готовились к завтрашней облаве: прогревали грузовики, чистили оружие. Рота солдат, прибывшая с Голицем, разместилась в клубе отдыха. Заняла два ряда коек. Наступал вечер.
Следующий день было тихо. Еще день. Еще…
Казалось, деревня застыла в ожидании.
— Если вы есть шпион, ваш друзья непременно прийти спасать, — глаголил Бромер, вызывая нас на беседу. — Один день, два день, но попасть к нам в ловушка.
Кормили по разу на сутки. Выводили в туалет. Я видел на улицах посты. На пятый день терпение Голица кончилось. Наорав на Бромера, обвинил его в панике.
Слыша в предбаннике их перепалку, Павел Данилович переводил:
— Кричит, что напрасно привез сюда роту солдат. Если и завтра партизаны не появятся, то заберет свою роту назад. У него есть и другие деревни, где могут скрываться раненые командиры.
— А Бромер?
— А Бромер просит ещё дать один день. Непременно появятся.
После ругани, нас отвели в сарай.
— Как думаешь, — когда захлопнулась дверь, прошептал майор, — партизаны узнали?
— Пять дней прошло, — задумался я. — Если где-то в ближайших лесах они есть, то должны уже быть на подходе.
Наступила ночь шестого дня. Шестого дня нашего заточения.
А в это время…
* * *
Борька!
Не попал он в войска. Не увидел своего друга Лёшку.
— А ну его к бесу этот лазарет! — в сердцах выкрикивал он, когда шел на поправку. — Врачи вырезали половину жопы, но не буду я ведь здесь до конца войны?
И дал дёру. В прямом смысле, дал стрекача. Как только затянулась рана, не дожидаясь выписки, сразу подался в бега. Скинул пижаму. Раздобыл тулуп, валенки. Без документов, без оружия, влекомый только героическим долгом перед Родиной, устремился навстречу войскам.
— Наши подберут. А там и к своей части примкну, — заявил он соседям по палате.
И был таков.
Шел полями, снегами, сугробами. Приближался к фронту. Когда вдруг…
БА-АААММ! БА-АААММ! БА-АААММ!
Взрывы, разруха, бомбежки.
Немцы взяли в котел крупный участок. Борька оказался на оккупированной территории. Чем питался — не помнил. Как спал — не чувствовал. Пока не набрел на отряд партизан. Приняли достойно. Глянули на рану.
— Половину жопы оторвало, — хвастался он новым друзьям.
Потом были набеги. Пуск эшелонов под откос. Расправы с эсэсовцами. Борьку приметили, наградили. Он стал своим. Отряд разрастался. Примыкали новые бойцы, отставшие в окружении от своих частей. Борька стал командиром звена. Потом взвода.
И вот, в день, когда нас с майором держали в сарае, до него донесли весть мальчишки. Дескать, таком-то селе, под замком у немцев два русских. Один майор, второй гражданский. Описали внешность. Сначала Борьку заинтересовал майор. Потом вдруг…
СТОП!
— Какой, говорите, тот гражданский из себя?
Два пацана, хлебая горячий чай, описали незнакомца.
Борька — уже в звании командира взвода, поблескивая медалью «За отвагу» — невольно задумался. Что-то забытое шевельнулось в груди: по описаниям до того знакомое, что сразу всплыло в памяти — Саня! Очень похож на того забавного лишенца, которого они с Алексеем вытянули из воронки.
— Как, говорите, он выглядел? Тот, что не военный?
Пацаны, хрустя сухарями, в который раз описали незнакомца:
— Странный какой-то. Когда их проводили по селу, майор ничему не удивлялся, а тот…
— Что тот?
— Ну, это… — шмыгнул носом старший мальчишка. — Как бы… видел все вокруг первый раз. И форму немцев, и их оружие. Все примечал, ко всему присматривался. Крутил головой, всему удивлялся. Наверное, заметил, как и мы сбежали, направляясь к вам. — Снова шмыгнул, утирая нос. — Товарищ командир, а что будет с нашим селом? Там немцев много понаехало.
— А это ждут нас, — заключил Борька. — Для того и посадили пленников под замок, чтобы выманить партизан.
Стал размышлять. Вызвал помощника. В землянку ввалился, мокрый от снега, солдат.
— Вот что, Гриша! Дуй к командиру отряда. Скажи, я беру десять человек. Уйдем с этими пацанами в село.
— Куда?
— В жопу! — хохотнул Борька. — К немцам, конечно! Сдается мне, тут в ближнем селе попал в плен мой старый знакомый.
— Уверен?
— По описаниям пацанов, точно, что он! Проверить бы не мешало. Там рота карателей прибыла. Сколько? — обернулся к мальчишкам.
— Два грузовика. Человек сто! Хотят окружить лес.
— Ну, братец, на лес у них и дивизии не хватит. А вот выманить нас — это им под силу.
— И что? — спросил Григорий, тот, что с винтовкой. — Чего доложить командиру
