Спутники… Они не мешали объяснениями и болтовней. Они сидели позади. Селянин помнил, что они сидят там. Но ни единый шорох не доносился из-за спины.
А горы внизу уплыли, море куда-то отодвинулось, и потянулась степь с четкими линиями не то рек, не то каналов. И синева стала прозрачней, без недавних белых и черных пятен. Появились на горизонте два города, но оба были едва различимы. Потом землю закрыли облака.
Валентин оглянулся на Элю и на остальных. Эля улыбнулась совсем как Ольга. Нет, чуть сдержаннее. Или более робко? Но почему робко? Валентин не понимал ее, хотя очень хотел бы понять.
А потом он вспомнил стынь тундры, собак, рванувшихся за песцом, свою решимость идти, вопреки всему идти и добраться к теплу. Что ж, он добрался. Вот оно, тепло. Вот люди. Добрые. Лучше, сердечнее, чем прежде. Он может и должен чувствовать себя счастливым. А он пока не чувствует.
Он уткнулся взглядом в серую лохматость облаков. Всюду одни лишь облака… Что он будет делать на земле?
— А у нас в институте, — заговорил Филипп, — приняли решение вчера… Двух рамэнов мы можем высвободить для проекта «Циолковский».
— Сейчас под нами Нижнее Поволжье, капитан, — сказала Эля, — впереди водохранилище.
Она что-то видела. А Валентин следил за ровными, словно комья снега, плотными облаками, думая все о том же: кем он станет среди нынешних людей?
— Все только и говорят о новом проекте, дорогой, — поддержал Филиппа Халил. — Я слышал, институты обеих Америк готовы выделить чуть не миллион человек. Еще — известия о причинах беды с «Артуром»…
— Халил, пожалуйста!..
— Почему нельзя, Филипп? Все можно, дорогой… Ты сам сказал; что можно. Эля, подтверди: он ведь так скааал?
— Да, конечно, Халил, — промолвила девушка, а сама не спускала глаз с Валентина. Она догадывалась о его состоянии.
— Слушай, Филипп, дорогой! Ты рассказал бы: идея рабэна Иркута — это же подсмотрено у природы. Ты расскажи, внимательно слушать будем.
— Об этом всем известно.
— А ты все-таки расскажи, да поподробнее, — поддержала Эля.
— Но какой из меня нейрофизиолог или парапсихолог? Я могу лишь в общем…
— Нехорошо, Филипп, ты заставляешь себя уговаривать.
— Очень нехорошо, — поддержал девушку Халил, явно обрадовавшись возможности подтрунить над всегда невозмутимым профилактором.
— Ах, нехорошо?! — пригрозил Филипп. — Ну ладно же, пеняйте на себя, если замучаю объяснениями. Начинать прикажете, конечно, с самого начала?
— Вот именно, с муравьев и пчел, — охотно согласилась Эля.
— Ах, с них? А я думал, с протобелков, — Филипп рассмеялся. Его сдержанности и строгости будто не бывало.
— С пчел так с пчел, — уже успокоенно заговорил Филипп, обращаясь скорее к Валентину. — Давным-давно установлено, что одна пчела это вроде бы и не вполне самостоятельный живой организм. Отдели ее от роя, и она погибнет через несколько часов, будто лишится чего-то жизненно необходимого, что получает от других пчел в улье… Но это, так сказать, прелюдия… Ученых заинтересовала вот какая любопытнейшая особенность пчел. Обстоятельства иногда складываются такие, что инстинкты пчелиные уже не могут выручить. Требуется применить некое подобие разума. У одной отдельной пчелы нервных клеток очень мало, и думать самостоятельно ей не под силу. А вот пчелиный рой — ему это, оказывается, доступно. Происходит словно бы объединение крохотных нервных центров множества пчел в один большой очень своеобразный мозг, который и принимает простейшие разумные решения. Ну, например, приказывает строить ячейки величиной в полторы обычных соты или что-то аналогичное этому, но выходящее за границы инстинкта.
Филипп явно заботился прежде всего о том, чтобы было понятно Селянину.
— Такой же способностью обладают и муравьи. Когда возникнет задача, которую инстинкт решить не в силах, муравьи вначале бестолково суетятся, мешают друг другу, а потом неожиданно, как будто по чьей-то разумной команде, в полном порядке начинают делать то, что надо. Срабатывает все та же поразительная способность объединять в единый мозг нервные центры множества муравьев. Заметили эту способность еще в твое время, в двадцатом веке, Валентин. Заметить-то заметили, а вот разгадать, с помощью каких нервных импульсов объединяются нервные центры множества особей, не смогли. Это сумели сделать только через сто лет. Ну а Даниэль Иркут шагнул еще дальше, создал аппаратуру, которая позволяет объединить мозг многих людей в один коллективный мозг. Вот и все. Коротко, конечно.
— Спасибо и за сказанное, дорогой, — поблагодарил Халил. — Правда, Валентин, все просто, с виду даже очень просто?
Валентин неопределенно пожал плечами.
— У тебя неладно на душе, капитан? — обратилась к нему Эля. — Осталось полчаса до посадки. Я давно хочу сообщить тебе — утром у меня был разговор с Ильей Петровичем… Нет, он крепится… Ты не хотел бы повидаться с ним?
— Сейчас? И менять курс?
— Нет. Вызови его к панораме. Она за стеной…
Рядом с Валентином возникла коричневая стена и овальная сверху дверь.
— Пожалуйста, — пригласила Эля в небольшую комнатку с экраном видеопанорамы и двумя креслами. — Я не решилась сказать тебе сразу. Вызываю…
А вскоре видеопанорама воспроизвела облик Ильи Петровича, его жесты, голос.
— Я давно жду, Валентин… Хотел сам связаться с тобой, но кто-то из профилакторов запретил разговоры и встречи. А мне очень нужно было увидеть тебя. Мне и Анне Васильевне. Она уехала час назад. Я отправлюсь следом. Но мы найдем тебя вместе с нею. Ты разрешишь? Я рассказывал ей о тебе… о том, что ты потерял отца и мать, друзей, все дорогое и привычное… Но не сдался. Я все рассказал ей. Но лучше, если вы встретитесь. Это ей… мне… Я держусь. Ты тоже держись.
Валентин безмолвно кивал, потому что боялся выдать боль за Илью Петровича и за себя тоже.
— Мы с Аней встретим корабль… оттуда… с дочерью… продолжал Илья Петрович. — Нам разрешили вылететь навстречу, в космос.
И Валентин опять кивал, соглашаясь: да-да, надо встретить, как не сделать этого?.. В его время тоже встречали. Правда, выезжали ради этого не в космос, нет. На вокзал выезжали, в багажное отделение. И редко, очень редко. Слишком много было погибающих? Бедными были? Во время войны с Гитлером только в Советском Союзе смерть обрывала ежедневно тринадцать тысяч жизней. Ежедневно! А за всю войну около двадцати миллионов. Жуткая приблизительность: «около»…
Ведь каждая потеря — это человек, молодой, сильный, полный надежд на счастье человек, это отцы и матери, страдавшие, как Илья Петрович с женой… «Около»… Когда не добрался на стройку Валентин, грустили друзья. Родных у него не осталось, а Ольга — ей было спокойнее, что он скрылся и не подает вестей. Так было. Это и к лучшему, если так было.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
