Дарвину вменяют больше, чем следует. Менее громкие, но более реалистичные методы лечения старости — восстановление теломер и снижение содержания гексозоденатурированного белка — доступны в частных клиниках тем, кто готов отказаться от своей пенсии. Прогресс, как и ожидается, вскоре нарастит темп, так как основные патенты в области генной инженерии начинают истекать; фонд свободных хромосом уже опубликовал манифест, призывающий к созданию генома, свободного от интеллектуальной собственности, с улучшенными заменами всех обычно дефектных экзонов.
Эксперименты по оцифровке и запуску нейронного программного обеспечения под эмуляцией хорошо известны; некоторые радикальные либертарианцы утверждают, что, когда технология созреет, смерть — с ее драконовским сокращением прав собственности и избирательных прав — станет самой большой проблемой в гражданском кодексе.
За небольшую доплату большинство ветеринарных страховых полисов теперь покрывают клонирование домашних животных в случае их непредвиденной и мучительной смерти. Клонирование человека, по никому не ясным причинам, по-прежнему является незаконным в большинстве высокоразвитых стран — однако на обязательном аборте идентичных близнецов почему-то почти никто не настаивает.
Некоторые товары дорожают: цена сырой нефти побила восемьдесят евро за баррель и неумолимо растет. Что-то, напротив, дешевеет: те же компьютеры, например. Любители распечатывают причудливые фанатские архитектуры процессоров на своих домашних 3D-принтерах; люди среднего возраста подтирают зад диагностической туалетной бумагой, которая может сказать, что у них там с уровнем холестерина.
Последними жертвами марширующего прогресса стали магазины элитной одежды, унитазы, туалеты, боевые танки и первое поколение квантовых компьютеров. Новинки десятилетия — доступные улучшенные иммунные системы, мозговые имплантаты, которые подключаются прямо к органу Хомского и разговаривают со своими владельцами через их собственные речевые центры, тем самым подпитывая укоренившуюся в обществе повальную паранойю насчет лимбического спама. Нанотехнологии раздробились на дюжину разрозненных дисциплин, скептики предсказывают их скорый конец. Философы уступили квалию [58] инженерам, и текущая трудоемкая задача в области искусственного интеллекта — заставить программное обеспечение испытывать смущение.
До управляемого термоядерного синтеза, конечно, еще целых полвека.
Беженцы из Викторианской эпохи превращаются в форменных готов прямо на глазах у испытывающего культурный шок Манфреда.
— Ты какой-то потерянный, — замечает Моника и с любопытством склоняется к нему. — И, кстати, что у тебя с глазами?
— Я плохо вижу, — пробует объяснить Манфред. Все расплывается, и голоса, которые по обыкновению беспрестанно трещат в его голове, не оставили после себя ничего, кроме сокрушительной тишины. — Похоже, меня ограбили. У меня украли… — Он щупает бока: в области поясницы чего-то не хватает.
Моника — высокая женщина, которую он впервые заприметил в больнице, — входит в комнату. Ее домашнее облачение — это что-то обтягивающее и с радужными переливами; она заявляет, что это распределенное дополнение ее нейроэктодерма, и от самих слов ему не по себе. Без своей костюмно-драматической экипировки Моника — взрослая женщина родом из двадцать первого века, рожденная или декантированная в эпоху миллениумного «детородного бума». Она машет пальцами перед лицом Манфреда:
— Сколько?
— Два. — Манфред пытается собрать мозги в кучку. — А что…
— Сотрясения мозга нет, — заключает она. У нее карие глаза, на дне зрачков мерцают янтарные растры. Это контактные линзы? Манфред недоумевает. Его мысли трагически замедлились, словно бы отекли. Вроде опьянения, но куда менее приятно: не получается обдумать что-то сразу с нескольких точек зрения. Таким раньше было сознание? Скверное ощущение… очень медленное.
Моника отворачивается от него:
— «Медлайн» говорит, что ты скоро поправишься. Главная твоя беда — идентичность утратил. У тебя где-нибудь есть бэкап, резервная копия?
— Вот. — Алан, все еще в цилиндре и при бакенбардах, протягивает Манфреду «умные очки». — Возьми, они тебе сейчас пригодятся. — Его цилиндр покачивается, будто под ним припрятано что-то живое.
— О! Спасибо. — Манфред тянется к очкам с чувством жалкой благодарности. Едва те у него на носу, проходит серия тестов — интерфейс нашептывает вопросы и отслеживает фокусировку его глаз. Уже через минуту убранство комнаты, где он находится, обретает четкость, — очки создают синтетическое изображение, компенсируя его близорукость. Есть и выход в Сеть, пусть и ограниченный — Масх замечает это, и все его существо охватывает теплое чувство облегчения.
— Вы не возражаете, если я сделаю звонок? — спрашивает он. — Хочу поискать бэкап.
— Конечно, ни в чем себе не отказывай. — Алан выскальзывает за дверь; Моника же садится напротив него и обращает взгляд куда-то внутрь себя. В той комнате, где они находятся, — высокий потолок, побеленные стены и деревянные ставни из аэрогеля на окнах. Все «под старину», только мебель — современная модульная, жутко контрастирующая с оригинальной архитектурой девятнадцатого века.
— Мы тебя ждали, — говорит она.
— Вы… — Он с усилием меняет русло разговора. — Я собирался кое с кем повидаться. В смысле — в Шотландии.
— С нами. — Теперь Моника намеренно ловит его взгляд. — Чтобы обсудить с нашим патроном варианты развития разума.
— С вашим… — Масх зажмуривается. — Черт возьми! Я ничего не помню. Мне нужны мои очки. Пожалуйста!..
— Так что там с бэкапами? — с любопытством спрашивает она.
— Момент. — Манфред тщится вспомнить, кому надо звонить. Бесполезность этих попыток повергает его чуть ли не в отчаяние. — Было бы лучше, если бы я смог вспомнить, где держу бо́льшую часть своего ума, — жалуется он. — Раньше это было в… о! знаю!
Тяжелая семантическая сеть нагружает его новые очки, едва он регистрируется на одном сайте, и окружающий мир тут же превращается в блоково-пиксельный монохром, трепещущий, когда Масх двигает головой.
— Это займет некоторое время, — предупреждает он Монику, когда крупный фрагмент его метакортекса пытается наладить связь с мозгом по беспроводной сети, установленной здесь явно с расчетом только на просмотр веб-страниц. Входящий поток данных состоит из некритичной, «безопасной», части его сознания: только лишь публичные агенты и уйма смутно-самоуверенной трескотни, но и это — мост, переброшенный к огромной цитадели памяти, благодаря которому на выбеленных стенах комнаты вырисовывается диаграмма связей всевозможных диковин.
Когда Манфред снова видит внешний мир, он чувствует чуть большую схожесть с самим собой: теперь он может по меньшей мере породить поисковой запрос, который пересинхронизируется и заполнит его сведениями о том, что нашлось. Пока недоступны сокровенные тайники его души (в том числе личные воспоминания): они заблокированы и защищены биометрической проверкой его личности и обменом квантовыми ключами. Но у него снова есть собственный ум — и какая-то его часть даже работает. Безмерно успокаивающее чувство возвращения к пульту управления собственной головой отрезвляет Манфреда.
— Думаю, мне нужно сообщить об одном преступлении, — говорит он Монике, ну или кому-то, кто сейчас подключен к ее голове; теперь Масх знает, где находится и кого собирался встретить (но не «почему»), осознавая вдобавок, что для фонда Франклина тема личности — острая и с политическим душком.
— И что это за преступление? — Моника явно слегка насмешничает. — Угон личности?
— Да-да, я знаю — самоидентификация
