чтобы кто-то знал.
— Но ты же говоришь мне, — говорит Яков. — Почему?
Я сглатываю. — Вот тут-то и проявляется благосклонность.
— Мм. — Он тянется к кровати и берет коробку сигарет. Вытащив сигарету, он постукивает ею о коробку, перекатывая ее между пальцами. Ему не разрешают курить в помещении, но Яков всегда играет с сигаретами, когда думает, сосредотачивается или волнуется. Эта маленькая особенность легко выдает его. — Ладно. Выкладывай.
— Мне нужно, чтобы ты присмотрел за ней. — Я нервничаю больше, чем думала, спрашивая его об этом. — Заха… Захара изменилась за последние несколько лет. Я всегда думал, что с ней все будет в порядке. Глупо. Я вовсе не думаю, что с ней все в порядке. Она невероятно умна и остра — она пустит кровь, если сможет, — но из-за этого я забываю, как она молода. И я хочу позаботиться о ней, но я буду занят и не хочу, чтобы она ускользнула от меня только потому, что я сосредоточен на других вещах. Она слишком важна для меня, чтобы оставлять то, что с ней произойдет, на волю случая.
Глаза Якова остановились на моем лице, темном и нейтральном. Он обдумывает свои мысли так, как всегда, не чувствуя необходимости выразить то, о чем думает, и не подбирая слов, чтобы оттянуть время.
Когда он готов говорить, он говорит. И когда он это делает, то застает меня врасплох.
— У меня тоже была младшая сестра, — говорит он. — Я знаю, что ты имеешь в виду. Я это сделаю.
Я не знал, что у Якова была младшая сестра. Я замечаю, что он сказал это в прошедшем времени — у него "была" сестра. Предложения Якова часто бывают односложными, но он прекрасно владеет английским языком. Это не может быть ошибкой.
Я даю ему время на уточнение, но он не делает этого. Вместо этого он берет с кровати черный чемоданчик и расстегивает его, выкладывая содержимое рядом с собой. Соленая вода, йод, марля.
У этого дикого зверя-человека целая аптечка для лечения ран.
Он начинает обрабатывать некоторые раны и смотрит на меня. — Скажи мне, что тебе нужно сделать. Говори конкретно.
— Мне нужно, чтобы ты присматривал за ней. Просто так, по кампусу, на вечеринках. Если она не попадает в неприятности, если она кажется безопасной и счастливой, то вмешиваться не нужно. Главное, о чем я беспокоюсь, — это о том, что ею воспользуются. И я не хочу, чтобы она уезжала за пределы кампуса.
— Почему? — перебивает Яков. — Мы хотим.
— Ей шестнадцать. Она не поедет за пределы кампуса. С ней может случиться что угодно.
— Хорошо, — говорит Яков. — А если она попытается?
Я вздыхаю и провожу рукой по лицу, внезапно устав.
— Черт, я понятия не имею. Останови ее. Нет, скажи мне. Может, проследи за ней незаметно, убедись, что с ней все в порядке, и скажи мне. Я разберусь с этим. Наверное, будет лучше, если она не поймет, что я поручил тебе присматривать за ней.
Яков почти профессионально промывает рану на бедре, а затем перевязывает ее. Закончив, он откладывает вещи в сторону и смотрит прямо на меня. — Плохая идея.
— Правда?
— Если она умная, то сама разберется.
Яков, конечно, прав. Захара умна, а Яков не из тех, кто может незаметно прятаться за углами.
— Так ты думаешь, я должен ей сказать? — Я ущипнул себя за переносицу, чувствуя, как за глазами начинает болеть голова. — Она подумает, что я заставляю тебя шпионить за ней.
— Так и есть, — с безжалостной честностью говорит Яков.
— Не совсем так — только для ее же блага. — Я на мгновение задумываюсь. — А что, если, рассказав ей, она станет еще более скрытной?
Яков пожимает плечами. — Может, она будет более скрытной. Но, возможно, она будет более осторожной.
Какое-то время мы просто сидим в тишине. Я в кресле с начинающейся головной болью, Яков сидит на своей кровати, как татуированный, покрытый синяками "Мыслитель" Родена.
— Ладно. — Я встаю, полный мрачной покорности. — Мы просто должны сделать все, что в наших силах. Я позвоню и скажу ей.
— Нет.
Яков встает и одергивает потрепанную черную джинсовую куртку, которая висит у него на двери. Он достает из одного кармана телефон и протягивает его мне.
— Запиши сюда ее номер, — говорит он. — Я разберусь с этим.
Я беру телефон и поднимаю на него брови. — Ты уверен? Она не собирается принимать это близко к сердцу.
— Что она собирается делать? — спрашивает Яков. — Избить меня?
Я сохраняю номер Захары в его телефоне и передаю ему обратно. — Она — Блэквуд. Она сражается словами, а не кулаками.
— Хм, — говорит Яков, бросая телефон на свой стол, где он с грохотом падает. — Лучше, если она умеет драться и тем, и другим. Может, я ее научу.
Я открываю рот, чтобы сказать ему, что это ужасная идея, но в голове мелькает образ. Моя младшая сестра, Заро с длинными кудрями и глазами лани, неуклюже соблазненная этим отвратительным мерзавцем в Сент-Аньесе. Мой желудок сжимается от ненависти, настолько язвительной, что по коже ползут мурашки.
Если бы я когда-нибудь встретила этого человека, то точно знаю, что предпочла бы драться с ним кулаками, а не словами.
И однажды Захара почувствует то же самое.
Я улыбаюсь Якову. — Может, и стоит.
Глава 19
Брошенная перчатка
Закари
Когда Захара поселилась в доме и осталась всего один день до начала последнего учебного года, у меня на уме только одно.
Я не видел Теодору с конца прошлого года — с вечеринки в пустом учебном классе, которая превратилась в хаос и из которой Теодора исчезла слишком быстро, — и с тех пор мы не разговаривали.
В прошлом году, в редкий момент мира и товарищества, мы с Теодорой обменялись номерами телефонов. Она так и не написала мне, и я долго и упорно боролся со своей гордостью по поводу того, стоит ли мне написать ей первым.
В конце концов я это сделал.
Прямо посреди праздника, терзаемый одиночеством и разочарованием. Я нажал на фотографию ее профиля: слегка размытая фотография лебедя в сверкающем озере.
Белые перья напомнили мне ангельские крылья Теодоры в тот раз в лесу, вид ее белых юбок, развевающихся среди деревьев, когда я гнался за ней, как похотливый бог за прекрасной нимфой.
Инстинкт, заставивший меня тогда последовать за ней в деревья, — это тот самый инстинкт, который подтолкнул меня нажать на ее фотографию в профиле в разгар праздника. В тот момент я действительно жаждал увидеть ее лицо. Поглотить
