непонимания. Он вскидывает руку в нетерпеливом жесте.
— Я уже говорил об этом с твоей матерью. Как только твое образование будет завершено, ты переедешь в Санкт-Петербург.
Мое образование далеко не закончено, хочу я ему сказать. Мое образование только начинается.
Но как я могу это сказать, если в его присутствии я едва могу связать предложение? Как я могу рассказать ему о своих мечтах поступить в Оксфорд, получить диплом, затем степень магистра, а потом начать работу над докторской диссертацией? Как объяснить ему, что я едва пощупала поверхность всего, что мне предстоит узнать, что я хочу провести свою жизнь в погоне за знаниями, что я хочу читать и писать, впитывать и создавать?
Он не поймет. Он все еще видит во мне маленькую испуганную девочку, которую он всегда видит, когда смотрит на меня.
Маленькая испуганная девочка, которой я до сих пор являюсь, глубоко внутри.
Мое образование, мои навыки, моя растущая уверенность в себе, мое богатство отличных оценок и выигранных дебатов — все это исчезает, когда я рядом с ним. Под его взглядом все, что я собой представляю, съеживается и увядает, оставляя после себя лишь жалкое, бормочущее существо.
Мне требуется каждый атом мужества, чтобы выдавить из себя.
— Я хочу поступить в университет…
Он даже не дает мне закончить предложение.
— Тебе это не нужно. Тебе не придется работать ни дня в своей жизни, Теодора, и ты будешь служить гораздо более важной цели. Ты образованна, молода и послушна — из тебя выйдет желанная невеста, и сейчас это делает тебя моим самым сильным активом.
Меня пронзает волна тошноты. — Я не…
Он поднимает руку.
— Я не чудовище, Теодора. Ты не обязана выходить замуж сразу же, и я не буду заставлять тебя выходить за того, кого ты презираешь. Я постараюсь сохранить твое счастье, но ты выйдешь замуж. Ты должна.
Именно в этом кроется истинная суть моих болезненных, сложных чувств к отцу.
Мне больно не из-за того, что он столько раз хватал меня или бил в гневе, а потому, что он ни разу не обнял меня и не утешил. Мне больно не из-за его оскорблений, приказов и требований, а потому, что он ни разу не сказал мне, что любит меня, и не показал, что я ему небезразлична. Его жестокость никогда не была так болезненна, как полное отсутствие доброты.
И поэтому страх, который я испытываю, находясь рядом с ним, — это не срочный, красный страх перед опасностью, не дрожащий страх обиженного ребенка.
Мой страх перед ним — это кенофобия, сердечный, удушающий страх пустоты, пустоты там, где что-то должно было бы существовать.
Зияющее небытие, исходящее от моего отца, просачивается в мою кожу, впитывается, как болезнь, пока не заполняет каждую частичку меня, пока я не становлюсь этой пустотой. Я стою перед отцом в подаренной мантии, и бездна внутри меня широко разверзается, заглатывая все, что в ней есть, пока я не превращаюсь в безвольную, бесчувственную куклу.
Мой дух, мои надежды, мои мечты. Все поглощено, сведено к нулю.
Мой отец наблюдает за этим.
Он должен видеть пустоту в моих глазах, хромоту в моем теле. Он должен понимать, что со мной происходит, потому что впервые за долгое время он дарит мне самый редкий из своих подарков.
Улыбку одобрения.
Он говорит без жестокости и сочувствия.
Остаток летних каникул я провела в каком-то оцепенелом состоянии диссонанса.
Это не депрессия и не отчаяние. Это даже не грусть. Это меньше, чем все эти вещи.
Это меньше, чем просто ничего не чувствовать.
Как будто вообще не существует.
Я хожу по дому моей матери, сижу за обеденным столом рядом с отцом, посещаю светские приемы и званые вечера моих родителей. Я ношу красивую одежду и украшения. Я ем, когда мне велит отец, насильно запихивая в себя еду, глотая тошноту. Я танцую с молодыми людьми, с которыми меня знакомит отец. Мое лицо складывается в вежливую улыбку, которая от него требуется. Мой рот формирует вежливые, пустые фразы.
А моя душа — мой разум — мое сознание, из чего бы оно ни состояло, — парит где-то наверху, задумчиво наблюдая за происходящим. Мое тело — шахматная фигура, скользящая по шахматной доске, но я не игрок.
Этим летом я совсем не читаю.
Я не прикоснулась ни к одному школьному учебнику, ни к одному томику поэзии, я даже не перечитывал старые любимые книги. Мои руки не проводят по обложке книги. Мои тетради и ноутбук остаются нетронутыми. Я не пишу ни слова.
Я становлюсь той Теодорой, о которой всегда мечтал мой отец. Послушной куклой.
Я с удивлением обнаруживаю, что есть какое-то скучное облегчение в том, что я не совсем существую.
Когда он наконец уезжает в конце лета, привычный прилив облегчения не распространяется по мне и не согревает мои холодные конечности. Я смотрю, как его машина отъезжает по длинной дороге к воротам, и ничего не чувствую. В тот вечер я сижу за обеденным столом и толкаю еду по тарелке, не глядя ни на что. Я сплю без сновидений и просыпаюсь уже уставшей.
На следующий день я собираю свои вещи, готовясь к возвращению в Спиркрест. Мой последний год в школе. Мой последний год свободы. Последний год борьбы с Закари Блэквудом.
Я должна быть взволнована, нервничать, радоваться, бояться, но я не чувствую ничего из этого. Мысль о Спиркресте не оставляет меня равнодушной. Мысль о Закари даже не кажется реальной. Мечта. Меньше.
Тень мечты.
Воображала ли я его?
Может быть.
Я возвращаюсь в Спиркрест под сенью огромных песочных часов. Рука моего отца повернула песочные часы, и песок уже начал сыпаться и собираться. Он будет сыпаться вместе со всеми моими надеждами и мечтами, пока их не останется и я не задохнусь в песке.
Если бы только нашелся кто-то, кто спасет меня.
Но зачем? Я не могу спасти даже себя.
Глава 17
Триптих Блэквуда
Закари
Лето перед выпускным курсом в Спиркресте — это длинная череда неожиданных событий.
Первое из них происходит в первый же день моего возвращения домой: отец вызывает меня в свой кабинет, как только я приезжаю. Торжественное выражение его лица обескураживает. Насколько я понимаю, я не сделал ничего такого, что могло бы вызвать его недовольство.
Он просит меня сесть, а затем хмурым тоном объявляет: — Твоя сестра осенью начнет учиться в академии Спиркрест.
— Прости?
