и тягучая, а тяжелый солнечный свет раннего осеннего дня падает с купола и ложится на нас, как одеяло. Волосы, кожа и глаза Закари ловят этот роскошный солнечный свет, и он сияет, как юный бог.
Я отвечаю отрывистым тоном.
— К счастью для меня, у нас все еще есть совместный урок литературы. Я буду постоянно доказывать, что ты ошибаешься.
Он смеется и качает головой.
— Нет, нет, тебе нравится не доказывать, что я не прав, Теодора. А то, что предшествует этому — взвешивать меня, царапать кончиками своих колючих слов, выискивать слабые места, чтобы пронзить. Это та часть, которая тебе нравится — та самая отдушина.
— Поздравляю, — отвечаю я. — Ты первый человек, который обнаружил, что лучшая часть дебатов — это сами дебаты.
Он снова делает шаг вперед, но я снова отступаю, и на этот раз угол парты встает между нами, чтобы остановить его приближение. Не обращая на это внимания, Закари опирается локтем на угол перегородки из полированного дерева, отгораживающей стол от посторонних глаз.
— Я говорю не о дебатах, — говорит он, не сводя с меня взгляда. — Я говорю о нас с вами и о нашей потребности вести войну. — Его губы кривятся в сардонической полуулыбке. — Если бы тебе было интересно спорить, ты бы ходила со мной на занятия по философии.
Я вздыхаю и отворачиваюсь, занятый тем, что достаю из сумки свои вещи и нахожу список для чтения.
— Я не смогла бы заниматься философией, даже если бы хотела, Закари. — Я поднимаю на него взгляд, ища в его глазах обиду, которая привела его сюда. — Мне очень жаль. Ты прав, мне нравится воевать с тобой, и я люблю философию. Я бы с удовольствием училась с тобой на одном курсе. У меня просто не было выбора.
Он кивает и медленно прикусывает губу, втягивая зубами подушечку. Моя откровенность действует на него как успокаивающий бальзам. Напряжение исчезает с его плеч, и он вздыхает. — Что же ты выбрала вместо этого?
— Я сдаю английскую литературу, историю и русский.
— О. Я думала, ты уже говоришь по-русски.
— Немного говорю. Мне нужно свободно говорить… Мне нужно свободно говорить. Вот почему мой отец…, — перебиваю я себя. — Вот почему мне нужно взять русский в этом году.
— А, понятно. — Его тон теперь более спокойный, почти нежный. — Хочешь, я попрошу Якова помочь тебе?
— Яков Кавинский? — спрашиваю я. — Он знает примерно столько же русского, сколько и я — мы учились в одном классе в прошлом году.
Закари впервые выглядит искренне удивленным.
— Что? Я думал, что русский — его родной язык.
Я качаю головой. — Нет, украинский.
— Я даже не знал, что он там был.
— Он там вырос. — Я слегка наклоняюсь к Закари. — Разве вы не лучшие друзья? Разве вы не должны это знать?
Он вздыхает и опускает голову на руку, которая все еще опирается на деревянную перегородку на столе.
— Да, должен. Но Яков не очень разговорчив. Он держит свои карты близко к груди. — Он поднимает голову и бросает на меня обвиняющий взгляд. — Прямо как ты.
— Карты, Закари? — Я слабо улыбаюсь. — Ты же знаешь, что я предпочитаю шахматы.
— Шахматные фигуры не хранят секретов — у них нет тайны. Ты всегда знаешь, куда они могут пойти и где окажутся. — Он ухмыляется. — Если бы с тобой все было так просто.
— Не будь таким драматичным. — Я машу ему рукой. — Ты нашел меня здесь, не так ли?
— Да, я нашел тебя здесь, где надеялся столкнуть тебя лицом к лицу и заставить передумать и изучать философию вместе со мной. И вот ты здесь, ведешь себя как дикая карта и говоришь, что вместо этого будешь изучать русский — предмет, в котором, как ты прекрасно знаешь, я не в состоянии с тобой конкурировать.
Его тон игривый, поэтому я тоже сохраняю игривость.
— Зачем я тебе вообще там нужен? Разве ты не можешь изучать философию в одиночку, без конкурентов? Или ты боишься, что станешь ленивым и самодовольным, если меня не будет рядом?
— Каждому мечу нужен точильный камень, — говорит он.
Я сужаю глаза. — А в этой милой метафоре меч — это…?
У него хватает смелости улыбнуться. — Мой интеллект, конечно же. А ты — камень, который я использую для его заточки.
— Вот как? — усмехаюсь я. — А что, если ты ошибаешься, Закари? Что, если мой интеллект — это тоже меч, и все, что ты делал последние несколько лет, — это затачивал свое лезвие о мое?
Он наклоняет голову и одаривает меня медленной, заманчивой улыбкой.
— Полагаю, мы узнаем это в конце года.
— Не в этот раз.
Он приподнимает вопросительную бровь.
— Это первый год A-levels — никаких формальных экзаменов, — говорю я ему. — Это значит, что не будет списка результатов. Впервые нам не придется видеть наши имена рядом друг с другом в верхней части таблиц.
Ленивое золото медленно садящегося солнца блестит в глазах Закари, который улыбается даже тогда, когда его рот не улыбается.
— Какая жалость, — пробормотал он. — Это было горько-сладкое зрелище, но я всегда считал, что наши имена хорошо смотрятся рядом друг с другом.
Глава 15
Идеальные параллели
Теодора
Начиная с двенадцатого года обучения, я испытала одновременно и облегчение, и разочарование, обнаружив, что у меня всего один класс с Закари.
Облегчение — потому что присутствие Закари отвлекает, усложняет жизнь, и с каждым годом игнорировать его становится все труднее. Огорчение — потому что мне будет не хватать наших разговоров, дебатов и, да, нашего соперничества. Но в основном я буду скучать по нему.
Закари не похож ни на кого другого в Спиркресте — не похож ни на кого другого, кого я когда-либо встречала. Находиться рядом с ним — все равно что находиться в присутствии какого-то невыразимого существа. Находясь рядом с ним, я испытываю то же чувство освященности, что и при входе в величественный собор или древнюю святыню.
Как оказалось, мне вовсе не нужно было волноваться.
Теперь, когда мы учимся в старшей школе, у учеников гораздо больше свободы, особенно у тех из нас, у кого влиятельные родители. Моя группа друзей — женский эквивалент группы Закари — гиперболически названные "Молодые короли", — и вместо того, чтобы редко видеться, мы встречаемся постоянно.
Вечеринки — это странное социальное обязательство. На них давит необходимость выглядеть красиво и общаться даже тогда, когда я не в настроении.
Но теперь я лучше знаю свои границы, могу выпить немного больше, и алкоголь дает мне топливо, необходимое
