Была еще одна, на всю жизнь запомнившаяся.
Ей было всего шестнадцать. Разрешение на операцию подписывали родители. Ее звали Кристина, она называла себя Барби и производила впечатление психопатки в маниакальной стадии. Бледный пубертантный воробушек с желтоватыми синяками на тощих ногах, выступающими ребрышками и невыразительным личиком без единой благородной черты. Выпуклые глазенки блеклого бутылочно-зеленого цвета, ярко намазанные губки – где-то она научилась их выпячивать, со стороны это выглядело довольно карикатурно, но самой себе она казалась вполне соблазнительной.
Она одевалась как фрик, убежденный адепт розового цвета. Розовое платье в оборочках, розовые лжезамшевые сапоги, розовый бантик в сожженных перекисью желтовато-белых волосах. Казалось бы, она должна была производить солнечное впечатление, вписаться в ряд Пенкиных-Зверевых-Киркоровых и прочих любителей попугайной яркости, но нет, взгляд у нее был умоляющий и какой-то затравленный, а улыбка вымученная.
– Мне всегда нравилась Барби, – манерно начала она, – я хочу быть на нее похожей.
По мне, она не была бы похожа на Барби и после сотни пластических операций, ее бы в кабинет к хорошему психотерапевту. Но крепнувший с каждый днем мой внутренний менеджер только пошловато подмигивал, прикидывая, насколько быстро удастся ее раскрутить.
Собственно, ее и раскручивать не пришлось. Она сама пришла в офис Luxis, именно ко мне, прочитала рекламное объявление, которое я повесила на каком-то популярном форуме.
Интернет вообще стал моей златоносной антилопой. Непаханое поле неиспользованных возможностей, бесконечный джекпот – только руку протяни. Я была почетным участником всех существующих форумов о пластической хирургии. И просто женских сайтов. Я завела блоги на livejournal.com и на mail.ru, там меня звали dva’talismana, иногда я рассказывала душещипательные истории о маммопластике (с непременным happy end), иногда шутила, иногда копировала полезную информацию с англоязычных сайтов. Мои блоги были весьма популярны, ежедневно я знакомилась с десятками заинтересованных женщин, многие из которых потом становились моими клиентками. Некоторые даже приезжали из других городов, настолько я была убедительна.
Вот и Кристина попалась в мои сети, и я с радостью назначила ей свидание, только вот взглянув в ее вульгарно накрашенные глаза, вдруг почувствовала себя сволочью, жадной беспринципной тварью. Всего шестнадцать лет и явный запущенный невроз плюс миллион комплексов.
Инесса почувствовала мое настроение; она паслась возле переговорной комнаты, боялась, что я отговаривать их начну.
Мама Кристины держалась затравленно, казалось, что она побаивается дочь.
– Кристиночка такая сложная, – пожала плечами она, – у нас было с ней столько проблем. Никогда не хотела учиться, я так за нее переживала. А потом эта затея с Барби. Сначала я, конечно, против была. Но вижу, мой ребенок светится.
– И это правильно! – елейно улыбалась Инесса. – Красивая у вас девка, и правда вылитая Барби.
Кристина польщенно улыбалась, а я только печально качала головой.
Они обе, и Кристина, и мама, были одеты как нищенки. На маме были чуть ли не галоши и хлопчатобумажные колготки в рубчик (даже не думала, что их до сих пор производят), в руках потертая клеенчатая авоська. Кристина пусть и пыталась быть куклой, но платье ее было самосшитым, кружева – синтетическими и явно колючими, сапоги – заношенными. С застенчивой улыбкой мама призналась, что операцию оплатят деньгами, которые четыре года вся семья откладывала на черный день.
– Может быть, его и не наступит, этого черного дня, – вымученно улыбнулась она, – а доченька моя вот она, и ее жизнь нельзя откладывать на потом.
Потом я много раз видела ее в телевизионных ток-шоу. Ее волосы будто бы стали еще белее, губы – больше, улыбка – раскрепощеннее. Новообретенную грудь она несла гордо, как дорогой аксессуар.
В тот вечер за бокалом сухого чилийского вина я рассказала о ней Романовичу.
– Она ребенок. Она вообще не похожа на секс-идола. У нее узкие плечики и тощие ножки. Ее скорее пожалеешь, а не пожелаешь.
– Но ведь она теперь счастлива, так? – завел свою песню Романович, известный адепт секты «счастье объемом 330 мл».
И мне пришлось уныло подтвердить: так, ее глаза горят, подбородок гордо вздернут, и ее обещали взять на работу в известный стрип-клуб. Эта идея возбуждает ее, как прекрасную дебютантку мысли о венском вальсе на первом балу.
– Между прочим, в Америке полным-полно девушек ложится под нож пластического хирурга и в двенадцать, и в четырнадцать лет. И часто бывает так, что родители дарят дочке на шестнадцатилетие новую грудь или новый нос.
– Но это ужасно. Они маньяки.
– Нет, они просто раньше ко всему этому пришли. Вот увидишь, лет через пять эта мода и до нас доберется. Сначала рублевские дочки перекроят мордаши к выпускному балу, ну а потом и все остальные. Это как вирусная инфекция, главное одному начать.
– Я видела по MTV передачу. Там девчонка, тоже лет шестнадцать ей было, хотела быть похожей на Памелу Андерсен. Такая очаровательная девочка. В итоге ей пришили несоразмерную грудь, надули губы. И из эльфийской принцессы она превратилась в куклу из секс-шопа.
– А тебе не приходила в голову мысль, что кукле из секс-шопа легче устроиться в жизни, чем эльфийской принцессе? – подмигнул Романович.
– Если это и правда так, то я ненавижу время, в котором родилась, – мрачно заметила я.
– Ты моя романтичная дурочка, – он притянул меня к себе, опрокинул на ковер, прижал руки к полу. – Даже странно, что я от тебя без ума!
* * *
Моя триумфальная карьера продавца счастья началась в июле, а первого сентября я купила пузырек с жизнерадостно-оранжевыми капсулами – мое собственное фармакологическое счастье, которое следовало потреблять аккуратными микродозами, строго после еды, два раза в день. Мои первые антидепрессанты, вот уж никогда не подумала бы, что мне может это понадобиться. Пилюли радости ассоциировались с анорексичками, бьющими зеркала в припадке ненависти к себе, или с актрисами, которым впервые предложили сыграть роль не смазливой главной героини, а ее состаренной гримом матери, или с увядающими охотницами за миллионерами, которые роковым похмельным утром вдруг обнаружили, что с лица схлынул пряный морок поздней молодости. Да с кем угодно – этот город полнится неврастеничками и истеричками всех возможных мастей.
У меня начались перепады настроения. То сам черт мне не брат, и я пила текилу литрами и могла прокуролесить всю ночь напролет (а ведь даже в студенческие годы я была ох как далека от разбитной романтики пьяных вечеринок, о которых утром мало что помнишь, но пытаешься восстановить хронологию событий по цвету засохшей блевотины на ботинках), я могла отправиться в ЦУМ, купить дюжину разноцветных шелковых платьев и в одиночестве танцевать у зеркала под Sunny или When I Kissed The Teacher. Я могла назначить свидание увиденному на улице прекрасному незнакомцу, могла развести водителя такси на то, чтобы тот бесплатно отвез меня на Пироговское водохранилище, где так здорово сидеть на расшатанных деревянных мостках, болтая босыми ногами в воде и любуясь закатом. Я была готова плакать от счастья, целовать встречных прохожих, обнять весь мир и орать, что сама Вселенная играет в моей команде.
