- Я ухожу! Я больше не могу!! Я хочу еще немного пожить нормально!..
Она была, пожалуй, средних лет, в ее гневном лице было что-то знакомое. Я не успел ничего сказать ей, я даже не успел положить ножницы на полочку, как она резко повернулась и исчезла за дверью. Потом я услышал голоса, какой-то шум - кажется, выносили мебель. Это было ужасно: нет ничего хуже, чем шум, когда требуются сосредоточенность и внимательность.
Тем не менее мне удалось довольно быстро и качественно закончить большой палец, и, внимательно осмотрев все, сделанное на левой руке, я остался весьма удовлетворен.
Я не мог бы точно сказать, когда именно впервые услыхал звуки рояля. Кажется, это произошло сразу после того, как я переложил ножницы из правой руки в левую. Да-да, кто-то медленно выводил гаммы, хотя я точно помнил, что у меня нет рояля. С того момента музыка не прекращалась. И не только музыка!
Теперь я часто слышал из-за двери самые разные звуки, причем они, по-видимому, шли даже не из комнат, а вообще откуда-то извне.
Звуки то усиливались, то слабели - это были возгласы, топот ног, тарахтение трактора, гул толпы, гремели марши, раздавался плеск аплодисментов, шелест деревьев, завывание ветра... Прежде я этого не замечал, а теперь, возможно, где-то открылось окно, что-то другое случилось, во всяком случае, как плотно ни прикрывал я дверь ванной, как ни затыкал щель под дверью тряпкой - избавиться от шума я не мог.
Ничего не оставалось, как приспосабливаться. Это было непросто, потому что, едва ухо привыкало к возгласам, тарахтению и аплодисментам и переставало их замечать, фортепьянные гаммы становились особенно раздражающими.
Где-то между большим и указательным пальцами правой руки я впервые почувствовал боль в пояснице - сказалось постоянное напряжение спины. С этого времени я стал работать сидя. Сидел я на краю ванны, это было неудобно, но поясница так болела меньше. После указательного пальца снова пришлось прерваться - что-то случилось с моей матерью... А затем возник новый отвлекающий фактор - в доме появился ребенок. Плач слышался чуть ли не ежечасно. Зато прекратились гаммы - вместо них теперь звучали довольно сложные пьесы.
Однажлы я совершенно отчетливо услыхал незнакомый мужской голос, который сказал: "Попроси его! В конце концов, это его внук!" А женский голос, тоже незнакомый, ответил: "На него нельзя оставить даже собаку!" Несомненно, в доме завелась собака. В дверь неоднократно скреблись, и часто раздавался звонкий лай.
Трудности множились. К среднему пальцу ножницы сильно затупились и почти сплошь покрылись ржавчиной. Неизвестно отчего стали дрожать руки сперва мелкой, почти незаметной дрожью, а затем все сильнее. А ведь мне предстояло заняться безымянным пальцем правой руки - самым сложным из всех!
Призвав всю свою волю и весь опыт, я приступил к делу. На рояле в этот момент превосходно играли Двенадцатую рапсодию Листа. Трудно было не слушать, тем более что слух мой обострился до чрезвычайности. Скорее всего, это было связано с тем, что к этому времени я уже полностью потерял зрение. Контролировать качество работы я мог теперь только ощупью. И, судя по всему, безымянный палец правой руки удался даже лучше своего левого собрата.
Итак, оставался только мизинец правой руки - последний!
И тут случилось непредвиденное - я уронил ножницы. Превозмогая боль в пояснице, которая стала теперь уже постоянной, я опустился на корточки и стал шарить руками по полу. Сквозь щели доносились звуки - шелест, детский смех, удары по мячу, плеск воды... Надо всем царил ноктюрн Шопена.
И вот, когда я нащупал ножницы левой рукой, что-то острое кольнуло меня в грудь. И я почувствовал, что куда-то лечу...
Потом меня несли... Я лежал строго и прямо. Левая рука сжимала ржавые ножницы - видимо, их пытались отобрать у меня, но не смогли.
Если бы я мог еще чувствовать, я бы чувствовал удовлетворение: не каждому удается выполнить задуманное на девять десятых, как удалось мне.
Если бы я мог еще слышать, я бы услышал, как ноктюрн Шопена перешел в какую-то другую мелодию.
Кажется, в его же траурный марш.
Субботний рассказ
Мне тут сказали: "Вы, знаете, стали какой-то злой. Вот раньше вы добрее были, и сатира у вас была добрая, и юмор. А теперь все это не такое доброе. Нехорошо как-то получается, товарищ".
Действительно, нехорошо. Сам чувствую. И поэтому пишу добрый рассказ. Все герои тут будут добрые. И конец жизнеутверждающий.
Начать с того мужика. Он мало того что добрый был. Он еще был жутко везучий. Потому что вообще-то он уже замерзать стал. Он возле троллейбусной остановки в снегу лежал, и его уже слегка припорошило. Ну, люди, конечно, видели, но, конечно, внимания не обращали, потому что думали лежит, ну и лежит. Суббота.
Но он все-таки жутко везучий был, потому что, на его счастье, мимо одна старушка шла. Она была добрая. Но только очень сгорбленная. И благодаря этому она услыхала, что тот мужик стонет.
Она ему ласково и говорит:
- Ну что, сынок, веселисся?
А он ей говорит:
- Сердце у меня. Вызовите "скорую", пожалуйста.
Вот слово "пожалуйста" старушку так ошеломило, что она перекрестилась и попятилась.
И тут - опять-таки на счастье этого мужика - мимо шли два добрых энтузиаста, которым всегда до всего есть дело.
И они старушке говорят:
- Что, бабка, он к тебе пристает?
Она им говорит:
- Он мне "пожалуйста" сказал.
Они тоже удивились.
- Ты скажи, - говорят, - до чего допился. А вот сейчас мы его в пикет!
А старушка-то дальше пошла, думая, что, наверное, человек навеселился так с радости, потому что с чего ж еще?
А мужику тем временем, видать, снова стало хуже, потому что он стонать даже уже перестал.
Тут первый энтузиаст наклонился, носом посопел и второму говорит:
- А запаха-то не чувствуется!
А второй энтузиаст ему говорит:
- Запаха не чувствуется - это потому, что мы с тобои сами от мороза слегка приняли. Вот у нас обоняние и притупилось.
И они уже хотели его поднять, но, на счастье того мужика, мимо шел как раз его сосед по лестнице, увидел, что энтузиасты над кем-то хлопочут, и поближе подошел, чтобы принять участие. И он им говорит добрым голосом:
- Ребята, я этого мужика знаю. Он на нашей лестнице живет. Он профессор.
А энтузиасты ему:
- Само собой! Как на тротуаре нарушать, так все профессора!
А он им говорит:
- Нет, ребята, он правда профессор. Только раньше он от этого дела всегда отказывался. Говорил, нельзя из-за сердца. А сам вон, значит, как - в одиночку. Вы, ребята, его в пикет зря не тащите, а по-хорошему прямо в вытрезвиловку.
И сосед мужика, сказав такие слова, пошел своей дорогой, слегка покачиваясь.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
