Через год король велел возвести рядом с замком дворец для графини. Это было чудо искусства. Его назвали дворцом четырех времен года. На каждое время года предназначались особые апартаменты: прохладные на лето, теплые, веселые и солнечные на зиму. Летние были отделаны мрамором, зимние – устланы коврами. Мебель и стены сияли золотом, китайским лаком, шелками, кружевами, всем, что было самого изысканного и дорогого в тогдашней Европе. Войско оплатить было нечем, но дворец получился волшебный.
Открытие его ознаменовалось блистательным балом. Анна Козель, усыпанная бриллиантами, торжествующая, прекрасная, как богиня, в знак благодарности протянула белую свою руку тому, кого втайне называла мужем. Легкомысленный Август, хоть и не отрешившийся совсем от своих слабостей, никогда ни в кого не был так влюблен, как в графиню Козель. Глаза ее очаровывали всех, и чужестранцы, видевшие ее в зените славы и величия, отзывались о ней с восхищением.
Необычайно искусно распространяла графиня свою власть, объединяла вокруг себя друзей, завязывала знакомства, но и ей суждено было возбудить неприязнь и зависть у тех придворных, кого уже тревожило ее всемогущество. Однако время действовать против графини, которую возвели на трон, чтобы освободиться от кроткой и мягкой княгини Тешен, еще не наступило.
Каждый день был для Козель новым триумфом. Тщетно духовенство, возмущенное этой открытой связью короля, начало по наущению кое-кого из придворных греметь с амвона против обольстительной Вирсавии. Гербер, известный в то время проповедник, однажды так убедительно описал ее народу, что в церкви поднялся шум, в котором слышалось ее имя. В городе весь день только и говорили что о Козель-Вирсавии.[18] Вечером возлюбленной короля донесли о нападках проповедника. Август, придя к ней в веселом расположении духа, застал ее в слезах.
– Что с тобой, несравненное мое божество? – спросил он.
– Я взываю к справедливости, король, – ответила Анна, захлебываясь от слез, – ты говоришь, что любишь меня… Если бы сердце твое мне принадлежало, ты б защитил несчастную. Мне публично наносят оскорбления.
– Что случилось? – забеспокоился король.
– Я требую наказать Гербера. В назидание наглецам, которые даже корону чтить не умеют.
Анна упала к ногам государя.
– Гербер с амвона назвал меня Вирсавией.
Король улыбнулся.
– Но я не Вирсавия и не хочу быть ею! Я ваша настоящая жена, государь мой, – вскричала Анна, обнимая его, – накажите Гербера в назидание другим.
Август на сей раз не принял близко к сердцу обиду Козель.
– Священник час в неделю имеет право говорить все, что пожелает. И я тут не властен. Если бы он промолвил хоть словечко, сойдя с амвона, то немедленно был бы наказан. А там – место его защищает.
Гербера не тронули, но о Козель он больше не говорил.
Любовь короля к графине Анне крепла в годы самых тяжелых его поражений. Карл XII, этот дикарь с виду, коротко остриженный, в огромных, выше колен, сапогах, этот суровый и бездушный солдат, по какой-то странной иронии судьбы донимал красавца короля, сражающегося против него в кружевах, бархате и золоченых доспехах. О Карле рассказывали невероятные истории. Август слушал и молчал. Насильно сгоняемые в полки саксонцы сразу же ударялись в бегство. В Польше, несмотря на усилия Флеммингов, Пшебендовских и Домбских, меркло обаяние великолепнейшего из монархов, а сам он, стиснув зубы, подумывал о том, как бы унести ноги из этой опасной игры. Бывшая фаворитка государя графиня Кенигсмарк, посланная с секретным поручением к Карлу XII, ничего не смогла добиться. Шведский король не пожелал с ней даже разговаривать, как, впрочем, и ни с кем другим.
Фортуна перестала улыбаться Августу II. Бетгер золота не мог сделать. Гойм не мог его раздобыть, а графине Козель нужны были миллионы. Люди убегали в горы, чтобы избежать вербовки в войско. Герберы с амвонов гремели против грабежа и насилий. Дворяне, несмотря на величайшее свое смирение, не давали сдирать с себя шкуру.
На бедного короля теперь часто нападало дурное настроение. Но длилось это недолго. Стоило графине Козель улыбнуться, и к королю возвращалась обычная его веселость.
Вечером четыре части света танцевали кадриль во дворце четырех времен года. Август с Анной изображали Азию. Прежних приятельниц, мечтавших с помощью прелестной хозяйки властвовать и управлять, Анна очень скоро разгадала, а затем и возненавидела. Графиня Рейс, госпожа Гюльхен, даже ловкая графиня Вицтум получили отставку. Козель не нужны были союзники, она чувствовала себя сильной, сильнее всех.
Весь двор жил в непрерывном страхе. Один только Вицтум оставался в милости и у господина и у госпожи, – политика не интересовала его, чинов он не добивался, а короля любил как брата.
Шли годы, богатые событиями. Безжалостный рок неустанно преследовал великолепнейшего из монархов, не оставляя его ни на минуту в покое. Швед одерживал победу за победой и грозился сбросить Августа с трона. Август оборонялся, скорбел, развлекался и злоключения свои топил в вине и в наслаждениях. Тайные придворные интриги не прекращались.
Охота, пиры, маскарады, балы, театры – все это прервала весть о приближении шведов к Саксонии. Карл XII гнал врага в его же логовище. Поднялась невероятная паника.
После проигранной битвы под Фрауенштадтом появилось много дезертиров. Их стали хватать и вешать или расстреливать за уклонение от воинской повинности.
Беспорядок царил невообразимый. Шведы вступили в Саксонию. Август отдал приказ жителям уходить со своими пожитками в горы, в Силезию, в Чехию, но было уже поздно. Карл XII с двадцатитысячным войском вторгся в страну, обещая населению неприкосновенность жизни и имущества. Выхода не было, пришлось кормить неприятеля. Шведы расползлись по всей стране. Жалкие остатки войск Августа, преследуемые шведами, отходили к Вюрцбургу. Дрезден, где командовал Цинцендорф, саксонские гарнизоны в крепостях Кенигштейн и Зонненштейн еще пытались удержаться.
Вместе с Карлом прибыл в Саксонию новый польский король Станислав Лешинский. Дрезден покинули все, кто мог, королева уехала к родным в Байрейт, ее мать с внуком в Магдебург, а оттуда в Данию. Лейпциг опустел и обезлюдел, из страха перед грабежами были вывезены все товары, перевозка их стоила бочку золота. Только после заверений Карла решились открыть ярмарку в день св. Михаила.
Карл созвал саксонское дворянство в Лейпциге, чтобы взыскать с него контрибуцию. Дворяне, пытаясь освободиться от нее, убеждали шведского короля, что никаких повинностей, кроме как явиться с конем на войну, они не обязаны были нести.
