Молодой граф поднял меч, готовясь сразиться с ними. Не сговариваясь и даже не обменявшись взглядами, воины-призраки набросились на него.
Зазвенела сталь. Цинфелину не приходилось даже мечтать о том, чтобы перейти в наступление; он едва успевал отбивать удары, которые сыпались на него справа и слева.
С диким криком киммериец спрыгнул со стены. На миг Цинфелину показалось, что Конан переломает себе все кости, по ловкий и гибкий киммериец приземлился довольно удачно, на мягкий песок, перекатился и, быстро придя в себя после падения, вскочил на ноги.
К нему устремилось сразу несколько призрачных воинов.
Конан, оскалившись, как зверь, бросился в атаку. Казалось, он угадывает каждое намерение своих врагов, и опережает их по меньшей мере на шаг. Звон стали был оглушительным.
Победить призрачных наемников казалось делом совершенно невозможным: никакой удар не мог оказаться для них смертельным. Сталь не в силах была ни отсечь им голову, пи перерубить конечности. Они не знали устали.
Конан отражал атаку за атакой, теснил своих врагов и все ближе подбирался к Цинфелину.
Молодой граф едва держался на ногах. В самом начале схватки он получил глубокую рану на бедре, и теперь все силы уходили на то, чтобы не упасть. Цинфелин знал, что если он поддастся слабости и опустится на песок, наемники без всякой жалости добьют его.
Конан крикнул:
— Отходи!
Цинфелин подставил меч, встречая очередной выпад врага.
— Беги, Цинфелин! — повторил Конан. — Я задержу их!
Забыв о гордости, раненый молодой человек повернулся к врагам спиной и помчался из последних сил наверх, на заросший травой холм. За ним гнались, но недолго. Тяжелые воины увязали в песке все глубже и наконец застряли. Конан в два прыжка догнал их и мощными ударами одного разрубил почти пополам, опустив меч на основание шеи врага, а другого обезглавил. Здесь, на холме, тела наемников обрели телесность. Призраки вновь стали людьми — они истекали кровью и умирали, как самые обычные люди.
Прочие устремились прочь, и скоро башня поглотила их всех.
Цинфелин лежал на траве и тяжело переводил дыхание. Конан уселся рядом с ним и принялся вытирать меч.
— Я забыл сапоги возле башни, — заметил киммериец, мельком глянув туда, откуда они только что спаслись.
— Я ранен, — сказал Цинфелин.
Конан повернулся к нему.
— Сильно?
— Не знаю… Ты не мог бы посмотреть?
Он отнял руку от бедра и показал кровавое пятно, расплывшееся по одежде и ладони.
— Сними штаны, — фыркнул Конан. — Я вижу только гору тряпок и что-то неопрятное под ними.
Вместе они стянули с молодого графа штаны. Конан плеснул на рану водой из фляги.
— Порез, довольно глубокий, но страшного я ничего не вижу, — заявил варвар. — Вашу нежную кожу несколько повредили, ваша светлость, но, полагаю, скоро все заживет. Останется шрам, которым будут любоваться лишь избранные женщины. Счастливицы, которых вы допустите на свое шелковое ложе.
— Не надо так разговаривать со мной, — попросил Цинфелин, морщась. — Может быть, я не слишком опытный воин, но, видят боги, я делаю все, на что способен.
— Ты неплохой воин, — неожиданно согласился Конан. — Мне жаль, если моя грубость тебя задела. Я хотел лишь подбодрить тебя.
— На мое ложе будет допущена только одна женщина, — сказал Цинфелин, и видно было, что именно это беспокоит его больше всего. — Та, которую я люблю. Та, что томится в башне.
— Проклятье, я не меньше твоего хочу освободить ее! — рявкнул Конан. — Перестань ныть! Сейчас я перевяжу эту царапину, потом мы отдохнем и поразмыслим, как нам быть. Кое-что показалось мне довольно обнадеживающим.
Он разорвал свою рубаху и перевязал рану Цинфелина, остановив кровь.
— Ненавижу, когда маги издеваются над беззащитными людьми, — проворчал киммериец, зло посматривая на башню. — Есть множество способов доставлять себе удовольствие, к чему избирать столь извращенные?.. Впрочем, мне никогда их не понять. Сумасшедшие люди. Бешеных животных уничтожают, не так ли?
— Я вот о чем думаю, — сказал Цинфелин. — Те наемники… Их невозможно убить, когда они возле башни, но если они отходят от башни хотя бы на полет стрелы, то становятся уязвимыми.
— Те двое бедняг увлеклись в своем желании отправить меня в Серые Миры, — хмыкнул Конан. — И поплатились. Не думаю, чтобы и прочие люди Гуннара оказались такими же идиотами. Нет, дважды этот фокус у нас не пройдет.
* * *
Незаметно приближался вечер. Из припасов, взятых с собой из замка, у двоих приятелей оставалось лишь немного черствого хлеба и пара полосок вяленого мяса. С точки зрения Конана, преступно мало, особенно если учесть, что им предстояла битва.
— Мы должна закончить дело сегодня к ночи и завтра уже отправиться в обратный путь, — объявил Конан. — Я не намерен пускать корни на этом берегу. Это, в конце концов, скучно! Здесь нечем заняться, здесь нечего есть, а до ближайшего кабака еще скакать и скакать…
Цинфелин слабо улыбнулся.
— Мне тоже кажется, что я умру, если задержусь здесь дольше. Здесь даже раны не заживают. Я потеряю все мои силы и в одно прекрасное утро попросту не проснусь.
— Что ж, я рад, что мы с тобой мыслим одинаково, — объявил киммериец.
— Но как нам пробраться в башню? — вздохнул Цинфелин. — Как одолеть призраков?
— С помощью других призраков… — Конан вскочил на ноги и уставился куда-то вниз, на берег. — Ты глянь только, что творится!
Цинфелин с трудом поднялся и посмотрел туда, куда показывал киммериец.
Из наползающих на берег темных морских вод медленно выходили люди в рваной матросской одежде. Один за другим показывались они на берегу и все поворачивались в ту сторону, где находились Конан и Цинфелин.
— Это те моряки, которых мы освободили, — сказал Конан, щурясь. — Говорил я тебе, что следует предать их тела достойному погребению! А ты, помнится, еще называл меня суеверным. Как будто воздать человеку последнюю почесть означает проявить суеверие!
— Прости, — Цинфелин вздохнул. — Я ничего дурного в виду не имел. И… хорошо, ты был прав, Конан! Я признаю это. И готов признать еще тысячу раз.
К сожалению, у нас нет на это времени, — хмыкнул Конан. — Разумеется, в другой раз я прослушал бы тысячекратные извинения. Впрочем, ты вполне можешь заменить их деньгами. Я беру монетами любой страны, где только обитают люди, достаточно цивилизованные, чтобы возвести на своей земле пару хороших таверн.
Он схватил Цинфелина за руку и помог ему спуститься с крутого обрыва на берег.
