Мы с Марией сидели на крыше одного из бараков Вяземской Лавры, откуда открывался вид на пустовавшую в ночи Сенную площадь. Девушка ёрзала ногой по пыльной и обветренной кирпичной крыше, то и дело отправляя вниз, на улицу, кусочки красной крошки.
Я смотрел в ночное небо и пытался отыскать среди звёзд что-то, что могло бы подарить мне надежду. На то, что хоть где-то там, среди этих светящихся капелек, прячется справедливость. Пусть в виде иномирцев, сумевших построить чудное общество равенства. Пусть в виде какого-нибудь бога, несущего кару всем тем, кто считает себя в праве заковывать в цепи целые народы и пить их кровь на завтрак.
Между мной и моей боевой подругой, царила тишина. Мы не хотели что-либо говорить друг другу, потому что знали, что от слов будет только хуже. Возможно, они приведут нас обоих к чему-то куда более страшному, чем разрыв дружбы, что тянулась с детства. Разговоры в подобной ситуации всегда приводят к чему-то такому. От этого не убежать и не спрятаться.
– И чем ты займёшься там, в Польше? – я решил наконец нарушить молчание.
Мне хотелось ускорить процесс разрушения того, что мы оба хоте ли бы задержать ещё хотя бы на одно мгновение.
– Мне предложили вступить в Польскую Партию Социалистов, в отряд по спасению и вербовке проклятых. Сейчас, наверное, самый подходящий момент, чтобы исполнить мою мечту. И мне бы хотелось принять участие, в возрождении нашего собственного, польского Беловодья. – сказала она, соскоблив ногой ещё немного кирпичной пыли.
– Беловодье... Вспомнила легенды старообрядцев, которые те рассказывали нам в детстве?
– Да... Мы все тогда были в одной лодке и лелеяли общие мечты. А теперь можем, наконец, попробовать воплотить мечту в жизнь.
– Мечту о стране, где все будут равны?
– И никого не будут принуждать к перекрещиванию или изгонять с родной земли.
– Почему эту страну мы не можем сделать такой? Все вместе?
– Потому что она не наша. Здесь живут те, кто угнетал нас больше столетия. Те, кто ссылал наших дедов и отцов. Те, из-за кого мы могли утратить культуру. Те, кому изначально нет места в Польше.
– Получается, не всем рады в нашем Беловодье?
– Мне кажется, что тебя это не должно волновать. Разве не главное, что там будут рады тебе? Разве должны тебя волновать страдания народа шовинистов и империалистов?
– Наш народ не лучше. Мы делали то же самое, когда наша страна была на коне, а эта в упадке. Возможно, если бы мы тогда протянули им руку...
– Они бы надели на неё наручники и колодки. Это их сущность. И ты, как потомок сибирских поляков, должен знать, что...
– ...мы делим общую судьбу. Это то, что я понял за последнее время. И свободы мы сможем добиться только вместе. Потому что на деле, не так уж и сильно отличаемся друг от друга. Вернее, вообще не отличаемся, если посмотреть чуть ниже царских домов и шляхты.
– Я не понимаю, как ты вообще начал превращаться в большевика. Сначала заявил, что будешь участвовать в ограблении, а теперь вот так говоришь. Даже не знаю, что хуже.
– Хуже превратиться в польскую шовинистку и отказаться от экспроприации ради спасения каких-то проклятых! – я в ярости вскочил на ноги.
– Ты не поймёшь, как страдают проклятые, пока не станешь проклятым. А вот почему ты не понимаешь, как страдает наш народ? Неужели ты перестал быть поляком?
– Наш народ не перестанет страдать, если мы сменим одних шовинистов на других, только более "своих"! Что, чёрт возьми, от этого измениться?!
– А что измениться от ваших краж?! – она тоже вскочила, – Ленин сможет купить себе шалаш побольше? Или Камо запишет на свой счёт очередной удачный разбой?
– Мы сможем снабжать борьбу против капитала его же деньгами! В этом весь смысл!
– Борьбу одних великорусских шовинистов с другими... – Мария встала, отряхнулась и направилась к спуску с крыши.
Я не стал ничего кричать в след. Всё и так было сказано. И ей, и мной. Этот момент произошёл. Наши судьбы разошлись. И было бы славно, чтобы они больше никогда и не сходились. Чтобы нам не приходилось стрелять друг в друга из-за того, что сейчас наши мнения оказались полярны. Время нынче такое...
Друзья детства, что с пелёнок впитывали одну и ту же кровь с молоком, могут быть разведены в разные стороны из-за такой, с одной стороны, незначительной мелочи. Но ведь правда в том, что это вовсе не "мелочь". Это вопрос нечто большее, чем мы или наши взаимоотношения. Это вопрос мира и его устройства. Вопрос, которым я задавался, снова и снова бросая робкие взгляды к звёздам.
Есть ли хоть там справедливость? Примут ли там всех, вне зависимости от груза прошлого? Или и там, лишь вражда, смерть и бесконечное одиночество?
---
Этим утром Знаменская площадь была переполнена. Люди, вперемешку с конками, сновали туда-сюда, спеша по своим делам. А я стоял прямо в самом центре этого хаоса, смачивая слюной пересохшее от волнения горло. Форма городового была мне несколько мала, и ворсистая шинель неприятно жала в поясе, отчего моя спина страшно чесалась.
С подобными неудобствами время тянулось ещё дольше, а волнение всё накатывало и накатывало с неостановимым напором. Мне казалось, что вот-вот нас раскроют. Что не будет никакого экипажа. Да и вообще всё это изначально было ловушкой. Некоторым моим сообщникам, которые были проклятыми, хотя бы было чем отбиваться в случае, если нас накроют. А мне стоило надеяться только на надёжность старенького револьвера на шесть выстрелов. И на быстроту своих двоих, разумеется.
Однако, сомнения развеялись, когда на площадь выкатил крытая конка с парочкой вооружённых охранников сверху. Кони медленно продирались через толпу, и сонный погонщик,
