что Риббентроп был «подавлен» назначением в Лондон, но источники это ненадежные: Эрих Кордт, выставлявший себя главным конфидентом будущего рейхсминистра, против которого выступил в Нюрнберге[32], и экс-адъютант Гитлера Фриц Видеман, ставший неофициальным эмиссаром Геринга. Д. Ирвинг показал, что они не только тенденциозны в оценках, но и прямо искажают факты{40}. Однако и особенного оптимизма Риббентроп не испытывал: «Я со всей откровенностью сказал Адольфу Гитлеру: шансы на союз с Англией невелики; скорее надо рассчитывать на противоположный результат. […] Итак, я отправляюсь послом в Лондон! Хотя я и был настроен скептически, но поставленная передо мной задача действительно радовала меня: может быть, все-таки еще есть возможность достигнуть этой великой цели»{41}.
Первого августа 1936 года в Берлине открылись XI Олимпийские игры — крупнейший пиар-триумф Третьего рейха (вспомним фильм Лени Рифеншталь «Олимпия»). В день открытия Риббентропы устроили большой прием в Далеме: «Талантом Аннелиз небольшой сад был превращен в праздничный луг. Над газоном и теннисным кортом был натянут тент, и при вечернем освещении все это выглядело весьма эффектно: прекрасная трава, которой мы всегда гордились, усеянный кувшинками плавательный бассейн, великолепные рододендроны и празднично накрытые столы. Моя жена превзошла самое себя»{42}. Среди гостей (более шестисот человек) были почти все нацистские лидеры, газетные магнаты Ротермир и Бивербрук и даже Ванситтарт, танцевавший до упаду. «В тот вечер я был словно в розовых очках, — признался Риббентроп, — во всяком случае, хотел видеть все в розовом свете. К сожалению, все пошло по-другому»{43}. Прием у Геринга, состоявшийся два дня спустя, затмил гарден-парти в Далеме.
Приватный разговор с Ванситтартом за ланчем в отеле «Кайзерхоф» тоже ничего не дал. «У меня с самого начала было такое ощущение, словно передо мной стена. Ванситтарт слушал спокойно, оставаясь наглухо застегнутым на все пуговицы и уклоняясь от любой моей попытки перейти к открытому обмену мнениями. За свою жизнь я вел разговоры на эту тему с сотнями англичан, но никогда ни одна беседа не оказывалась столь бесплодной, не вызывающей никакого резонанса у партнера и характерной отсутствием у него даже малейшего желания подойти к сути дела. […] Почему он не дал мне, постоянно ратовавшему за германо-английскую дружбу и открыто и прямо высказывавшему ему свою позицию, узнать его собственное мнение? […] Одно не вызывало ни малейшего сомнения: с Ванситтартом германо-английского взаимопонимания не достигнуть»{44}.
В разговоре с Гитлером «Ван» призвал не обольщаться насчет прогерманских настроений в Англии, а в мемуарах издевательски сравнил нашего героя с павлином и утверждал, что тот просто не дал ему вставить слово. «Трудно было чего-то ожидать от Риббентропа, поскольку у него никогда не было ни одной оригинальной идеи», — писал он{45}. Знакомая картина, но от того не более верная.
Перед отъездом в Лондон Риббентропу все-таки удалось добиться одного несомненного успеха. В начале сентября он привез в Бергхоф к Гитлеру бывшего британского премьера Дэвида Ллойд Джорджа, некогда поставившего подпись под Версальским договором. Филиппики против коммунистической угрозы не слишком вдохновили гостя, но с Гитлером он нашел общий язык. 17 сентября Ллойд Джордж напечатал в газете «Ньюс кроникл» статью о фюрере как «прирожденном лидере», искренне желающем мира и дружбы с Англией. В лицо он вообще назвал его «величайшим немцем эпохи», сказав, что Германия не потерпела бы столь сокрушительное поражение в 1918 году, если бы ее возглавлял такой вождь. Гитлер умел очаровывать, не пренебрегая даже неумеренной лестью: он приписал победу союзников в войне… гению Ллойд Джорджа. Знаменитых говорунов переводил Шмидт. Риббентропу снова досталась роль «лица без речей», но Гитлер не забыл его, сказав, что посылает в Лондон «лучшего из своих людей». Гость охотно подхватил комплимент{46}.
Несмотря на все восторги, осторожный Ллойд Джордж отказался ехать на Нюрнбергский партайтаг — ежегодный съезд НСДАП, куда его пригласил Гитлер. Но британских гостей там оказалось много, включая лордов Маунт-Темпла и Аллена Хартвудского, которых лично опекал Риббентроп. 25 октября он уезжал в Лондон, парафировав перед отъездом соглашение против Коминтерна. На прощание фюрер сказал: «Риббентроп, привезите мне союз с Англией»{47}.
3
«Светски и политически все двери были широко открыты перед симпатичным и молодым посланцем Гитлера с безукоризненными манерами и обезоруживающей улыбкой», — отметил разоблачитель Глен{48}. Однако Риббентроп сразу повел себя не по протоколу. Едва выйдя из поезда на вокзале Виктория, он вскинул руку и произнес «Хайль Гитлер!», а затем зачитал журналистам заявление: «Германия хочет быть другом Великобритании, и, я думаю, британский народ тоже желает дружбы Германии. Фюрер убежден, что существует всего одна реальная опасность для Европы и для Британской империи — это дальнейшее распространение коммунизма, самой страшной из всех зараз, поскольку люди осознают ее опасность, когда уже слишком поздно. Более тесное сотрудничество наших двух стран в этом направлении не только важно, но и жизненно необходимо для общей борьбы за сохранение нашей цивилизации и нашей культуры»{49}.
Пресс-секретарь Хессе счел новость газетной уткой и был поражен, когда ее подтвердил сам Риббентроп. Он попытался объяснить, что это большая ошибка, но шеф резко оборвал его. Утром на стол нашего героя легла подборка вырезок из лондонских газет, осудивших бестактный жест посла, которому до вручения верительных грамот следовало воздерживаться от политических заявлений. Риббентроп наивно попросил не сообщать об этом в Берлин, поскольку телеграммы DNB были любимым чтением фюрера. Хессе знал, что Гитлер не только ежедневно читал сотни телеграмм, но и требовал от них полной информации, а потому отказался, понимая, что за сокрытие сведений его могут ожидать куда большие неприятности{50}.
На следующий день новый посол представился Идену. Хозяину запомнилось, что гость акцентировал внимание на своей близости к фюреру, благодаря которой англичане будут получать информацию из первых рук. Министр напомнил собеседнику, что не менее важная обязанность посла доносить до Берлина мнение правительства и народа страны пребывания{51}.
Тридцатого октября Риббентроп вручил верительные грамоты королю Эдуарду VIII, который «был исключительно любезен. Он расспрашивал меня о фюрере и в ясной форме повторил свое желание иметь хорошие германо-английские отношения»{52}. Риббентроп и Гитлер делали ставку на несомненную популярность короля и его более чем сомнительные прогерманские настроения, но все расчеты оказались опрокинуты отречением Эдуарда VIII, который предпочел престолу личное счастье с миссис Симпсон (враждебная молва приписывала ей даже роман с… Риббентропом!). Вслед за этим посол посетил вдовствующую королеву, премьер-министра Болдуина и других послов, о чем ехидно поведал советский полпред Майский: «Столь же нелепо повел он себя, делая после вручения верительных грамот предписанные дипломатическим этикетом визиты вежливости иностранным послам и британским сановникам. Риббентроп везде становился в заученную
