приветствии кулак и крикнет: «Да здравствует коммунистическая революция!»
Игнорировать это было нельзя, а объяснить истинную причину публично Риббентроп побоялся. 9 февраля, при первом официальном выходе монарха, он встретил его «германским приветствием», правда, в «штатском», а не формальном «военном» варианте (что это такое, известно по фотографии, воспроизведенной в этой книге). Подчиненные примеру не последовали, ограничившись традиционным поклоном. Газетчики ликовали. Бывший редактор «Таймс» Уикхэм Стид заявил, что королю нанесено оскорбление. Знаменитый карикатурист Дэвид Лоу изобразил посла в виде школьника с поднятой рукой, которому учитель говорит: «Да, Риббентроп, ты можешь выйти».
Пришлось оправдываться, но доклад в Берлин был составлен только 14 февраля — через десять дней после вручения верительных грамот и через пять дней после выхода. Посол утверждал, что в обоих случаях действовал сознательно, что король отреагировал дружелюбно, а все толки в прессе — клевета, и пустился в рассуждения об использовании «гитлеровского приветствия» в дипломатическом этикете. Нейрат исчеркал доклад вопросительными и восклицательными знаками, чиновники Вильгельмштрассе пришли в замешательство, не зная, что делать. В итоге Риббентропу было предписано соблюдать правила и обычаи страны пребывания. При следующей встрече с монархом на приеме 11 марта он только поклонился, хотя, по утверждению Майского, «Риббентроп опять салютовал короля поднятой рукой, но королеве он поклонился нормальным порядком».
4
За анекдотами такого рода теряется серьезная сторона деятельности посла. Риббентроп пытался действовать «быстротой и натиском», но безуспешно. Джонс не без иронии записал: «Он не может понять, почему в нашей стране принятие решений занимает так много времени, но постепенно учится этому»{73}.
Встретившись 14 февраля с лордом Галифаксом, Риббентроп опять сложил все яйца в одну корзину: начал с жалоб на враждебность прессы, затем распространялся о колониях как «деле чести», заявив, что Германия требует их все (выделено в оригинале), о советско-французском договоре и о необходимости улучшить двусторонние отношения. Относительно новой — на официальном уровне — была тема Чехословакии и судетских немцев, к судьбе которых Гитлер проявлял повышенное внимание. В примечаниях к британской записи беседы есть важная деталь: Путлиц предупредил Форин Оффис о том, что Риббентроп уверил Берлин в поддержке собеседником колониальных претензий Германии (Галифакс допускал уступки, но лишь с целью сдерживания и последующей изоляции рейха). Ванситтарт распорядился максимально засекретить источник сведений, чтобы не подставить ценного агента{74}.
Схожие речи Риббентроп вел за обедом у графа Эдуарда Дерби, когда неделю спустя гостил в его имении. К докладу посол — надо полагать, не без гордости — приложил две записки лорда, который заверял его в том, что «сделает все возможное для улучшения отношений между двумя нашими странами». Ложкой дегтя стал дружеский совет не придавать значения речам сэра Йена Гамильтона, президента Британского легиона в Шотландии, который, несмотря на преклонный возраст, активно участвовал в англо-германских акциях дружбы и несколько раз ездил в рейх. Бывший командующий экспедиционными силами в Галлиполийской кампании 1915 года и автор многих популярных книг, генерал Гамильтон считался одним из главных трофеев нацистской дипломатии, но Дерби прямо назвал его «комической фигурой»{75}.
С 27 февраля по 10 марта 1937 года Риббентроп опять отсутствовал на рабочем месте, но не давал забыть о себе ни на минуту. 1 марта на Лейпцигской ярмарке он произнес речь о колониальных претензиях Германии{76}. Выдержанная в «лучших традициях» нацистской риторики, речь предназначалась для «внутреннего употребления» и была призвана укрепить позиции Риббентропа в партии, но не могла пройти незамеченной в Англии. Бывший министр колоний Лео Эмери назвал ее «неприятным подобием ультиматума без указанного срока», а в Палате общин был задан вопрос, сделает ли правительство протест по поводу действий посла, нарушающих его официальный статус{77}.
За Риббентропом закрепилось каламбурное прозвище Brickendrop, «ронятель кирпичей» — от идиомы to drop a brick, означающей не только «уронить кирпич», но и «сморозить глупость». Однако ему удалось восстановить репутацию за счет грандиозного бала, которым ознаменовалось открытие здания посольства после ремонта.
«Насколько серьезной являлась для Гитлера новая попытка достичь принципиального союза с Великобританией, свидетельствует его указание перестроить и роскошно отделать немецкое посольство в Лондоне, — свидетельствует Рудольф фон Риббентроп. — Этот жест был призван подчеркнуть, какое политическое значение придается им замещению посольского поста в Лондоне. Невольно возникает искушение заметить, что на большее „объяснение в любви“ к Англии страстный, почти маниакальный архитектор Гитлер вряд ли был способен»{78}. Разработку планов реконструкции фюрер поручил своему придворному архитектору Альберту Шпееру; мебель была изготовлена по эскизам другого его любимца — Пауля Трооста. Городские власти Лондона выступили против изменения фасада здания, являвшегося памятником архитектуры. Пришлось ограничиться внутренним убранством, преобразованным в духе любимого нацистами неоклассического стиля, из-за чего остряки сравнивали посольство с нью-йоркским отелем «Уолдорф-Астория». Из германских музеев было доставлено множество картин. Аннелиз, принимавшая во всем живейшее участие и вывесившая в одном из залов принадлежавшую ей «Мадонну» Фра Беато Анджелико, вспоминала: «Из соображений экономии валюты в связи с начавшимся тогда осуществлением четырехлетнего плана все основные предметы обстановки и оборудования ввозились из Германии. Даже рабочие-специалисты прибывали оттуда. Поэтому мой муж был немало удивлен, когда однажды в период перестройки здания ему позвонил Геринг [уполномоченный по четырехлетнему плану. — В. М.] и попросил не вскрывать, а сразу же сжечь посланное им, Герингом, с курьером письмо, в котором содержались серьезные упреки насчет якобы непомерного расходования валюты на нее. Тем временем Геринг, оказывается, узнал, что, наоборот, все желаемые меры по экономии валюты приняты и все заказы размещены в Германии»{79}.
После войны мемуаристы злословили по поводу неимоверной роскоши (перестройка обошлась то ли в три, то ли в пять миллионов рейхсмарок), включая 82 телефона, якобы установленных для личного пользования посла и его супруги. «Фантастические россказни о перестройке лондонского посольства вновь ожили после 1945 года, но правдивее они от этого не стали»{80}, — заключила свой рассказ фрау Аннелиз.
Бал 13 мая 1937 года был приурочен к торжествам по случаю коронации Георга VI, состоявшейся днем ранее. Говорили, что посол Третьего рейха решил затмить пышностью британский двор. Среди полутора тысяч гостей были герцог и герцогиня Кентские, министры, генералы, лорды, депутаты, множество иностранцев. Особые почести были оказаны военному министру Вернеру фон Бломбергу, произведенному в генерал-фельдмаршалы и представлявшему Германию на коронации (ходили слухи, что Риббентроп постарался не допустить на нее Нейрата или Геринга). На первом завтраке в честь Бломберга присутствовали Болдуин, Иден, Ванситтарт, лорд Лондондерри, архиепископ Кентерберийский, лорды Лотиан, Дерби и Ротермир; на втором — Невилл Чемберлен (вскоре назначенный премьером вместо Болдуина), Хор, лорд Галифакс, ярые германофобы Уинстон Черчилль и Альфред Дафф Купер, а также хозяйка
