Выдернув тело за голову на улицу, существо развернулось и спрыгнуло рядом со шлёпнувшимся на асфальт подростком. Тот успел только повернуться и поднять руку в защитном жесте, как монстр вцепился двумя руками ему в шею и заорал беззубым ртом, перекрикивая общий вой редкой толпы — то ли от ярости, то ли от натуги. Так как в следующую секунду он с такой силой сжал ладони, что сквозь длинные пальцы брызнули красные струи и полез какой-то фарш. И пацан только с ужасом выкатил глаза в небо.
Увидев такое представление, толпы около окон отшатнулись назад все вместе. Кое-кто выставил вперёд пилы и свёрла — так как уже через пару мгновений им было кого встречать.
Несколько новых прыгунов также легко перемахнули через ограду и устремились к первому этажу. Так как рядом с подоконниками уже никого не было, они быстро залезли внутрь.
Нам с Алиной из укрытия хорошо было видно только одно широкое окошко. Оказавшись внутри него, монстр наткнулся на несколько визжащих инструментов. Первым размахом своих лап он снёс в сторону все тянущиеся к нему руки. А возвратным движением повалил на пол первый ряд пятившихся резиновых рыцарей, оставив у них на доспехах глубокие царапины. Или на лицах тех, кому повезло меньше.
Быстро метаясь между упавшими подростками, он раскидывал их по сторонам на стены или выбрасывал в окно наружу, в то время как оставшиеся на ногах задние ряды спешно покидали комнату через дверь, мешая друг другу.
Последнего, оставшегося на полу пацана, тварь схватила двумя лапами за голову и, размахнувшись, начали бить его туловищем тех, кто ещё не смог протиснуться в дверной проём, пока голова не оторвалась после очередного размаха.
Вылетевших из окон ждала ничуть не лучшая участь. Упав на поверхность, обработанную нашим раствором, они попытались подняться, держась за ушибленные места. Но только для того, чтобы на них тут же со всех сторон навалилась толпа обычных жор. Вгрызаясь в испачканную раствором одежду, «рабочие» быстро погребли их под тройным слоем голодных тел.
А к ограде подступила уже основная масса заражённых, по головам которых к зданиям проскакали ещё несколько обезьяноподобных существ в грязных халатах. Толпа у ограды росла и постепенно приближалась своим краем к трамваю.
— Всё, уходим, а то сейчас ещё и нас заметят…
На полусогнутых мы вышли на проезжую часть Астраханской и побежали вдоль рядов машин к пересечению с Московской. Косясь в сторону на развернувшееся пиршество, мы успели заметить, как из окон первых этажей повылетало ещё несколько тел. Упали они уже не на землю, а на головы толпящихся под окнами заражённых. Их жоры не глодали, а просто не глядя затаптывали или душили своей массой.
Находясь на половине пути до цели, мы услышали взрыв и снова обернулись — в толпе возникла быстро закрываемая прореха из разорванных тел. Похоже, кто-то выкинул из верхних этажей динамитную шашку, надеясь остановить вторжение.
В подтверждение этой мысли раздались ещё три взрыва, раскидавшие по пирующей толпе куски худощавых тел вперемешку с комьями земли. Но с таким же успехом можно было пытаться остановить поток воды ударами плётки.
Вскоре корпуса Дзержинки полностью скрыли от нас это зрелище. И мы смогли оценить последствия утреннего сражения по другую сторону квартала.
Две здоровенных воронки от взрывов, снёсших заграждения цитадели центровых, с этой стороны были обрамлены горками нарезанного и зажаренного человеческого мяса. Пленных октябрята не брали.
Все войска, ранее стоявшие около здания медицинского университета, похоже уже были на другой стороне улицы. Пройдя через площадь позади проломленных оград и добив раненых, они все были уже внутри тех самых корпусов, которые сейчас осаждались жорами с другой стороны квартала. По крайней мере, на улице перед главным входом в «Мед» точно никого не было.
Продолжая укрываться за брошенными автомобилями, мы двинулись к нему. И перебравшись через изломанную ограду, смогли осторожно заглянуть в окна первого этажа старинного здания.
За мутными стёклами мы смогли разглядеть что-то вроде лаборатории — парты, уставленные целыми рядами каких-то реторт, колб, горелок и прочих металлических и стеклянных сосудов, названия и назначения которых я не знал. Вдоль стен стояли металлические бочки, мешки и коробки с непонятными надписями.
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-144', c: 4, b: 144})
— Знаешь, в какой момент человечество свернуло не туда?
Звук моего голоса заставил Алину вздрогнуть. Она испуганно обернулась, словно хотела убедиться, что позади неё всё ещё я, а не какое-то чудище. И, убедившись, пожала плечами и медленно проговорила:
— Когда люди начали убивать себе подобных, в отличие от животных?
— Нет. Уничтожение противника — норма для всех живых существ. — Я достал автомат и взвёл затвор. — Началом конца стал тот момент, когда вместо этого один человек посадил другого на цепь…
У каждого стола в лаборатории сидели или лежали обнажённые девушки и парни. Съёжившиеся тощие тела подростков были покрыты многочисленными синяками, порезами и ссадинами. И у каждого от ноги к столу шли толстые металлические звенья.
Глава 14. Господа и рабы
За недолгое время, проведённое под замком в сумасшедшем доме, я повидал много отвратительного. Но самыми мерзкими лично для меня были вовсе не изуродованные своими болезнями другие пациенты, которые даже не понимали всей жалости своего положения. И уж точно не были в нём хоть как-то виноваты. Сейчас в таком состоянии две трети населения земли, в конце концов.
И даже не то, что я увидел в детском отделении, когда выбирался из больницы. Несовершеннолетние психи, почти в одночасье лишённые присмотра взрослых, устроили в своих палатах зрелище, достойное кистей Иеронима Босха. Массовый разврат, густо замешанный на дерьме и крови, в сопровождении безумного хохота и плача одновременно.
Самым мерзким и ненавистным явлением лично для меня было отношение некоторых надзирателей.
Конечно, были среди них и искренне сочувствующие своим подопечным врачи и санитары. Были и те, кто держался подчёркнуто нейтрально, целиком посвятив себя научной стороне вопроса лечения душевных болезней. Они относилась к пациентам как к лабораторным крысам. Уж точно не мне их в этом винить.
Но были среди штата клиники и такие люди, которые получали от своего положения истинное наслаждение. Я прекрасно видел, что им доставляло настоящее удовольствие осознание того, что эти беспомощные неудачники находятся в их полной власти. Что у них есть возможность карать и миловать. Поощрять и лишать. Они чувствовали себя полноценными властелинами этого забытого всеми богами места. Тем более, что почти никто не мог оказывать им сопротивление. Кроме меня.
По идее, за время своего заключения, меня должны были попытаться вылечить. Изменить моё сознание, научив сочувствовать, сопереживать, жалеть. Любить. Некоторые действительно пытались.
Но за время общения с отдельными личностями внутри этого заведения, я возненавидел людской род ещё больше, чем до того, как попал сюда.
Уже через несколько дней я безошибочно научился определять таких мерзавцев среди прочего персонала. По выражению на лицах, с которым они смотрели на обречённых шизофреников и маразматиков. Так римский сенатор, должно быть, смотрел на раба, выгребающего его сортир. Или офицер-эсэсовец на покрытого чирьями тощего еврея на полу концлагерного барака.
И вот сейчас я снова увидел такие лица. За мутным стеклом у входа в лабораторию стояла группа парней в резиновых доспехах, человек пять. Переговариваясь о чём-то между собой, и обыскивая близлежащие коробки, они периодически бросали взгляды на прикованных к столам съёжившихся подростков. Те самые взгляды. Не только лишённые сочувствия — тут, повторюсь, не мне выступать обвинителем. Но также полные чувства собственного превосходства и презрения к положению пленников.
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-145', c: 4, b: 145})
А каждый раз, когда я замечал такое отношение к себе или другим, всё о чём я мог после этого думать — это то, каким способом убить носителя такого взгляда. Так, чтобы он хотя бы за миг до смерти успел осознать, что является таким же ничтожеством, как и все его собратья по воспалённому самомнению.
