– Женщина, будь такая добрая, скажи, как мне к магазину пройти?
Анна радостно встрепенулась. Это обычный цыганский приемчик: спросить у жертвы дорогу, а потом, якобы в благодарность, начать гадать… и вывернуть карманы доверчивого лоха наизнанку! Обычно на все такие просьбы Анна отвечала коротко и сухо: «Извините, я нездешняя», но сейчас и тон ее, и выражение лица были воплощением радушия.
– Надо пройти через рощу, а потом повернуть направо по асфальтированной дороге, а потом… Это довольно далеко, я даже не знаю толком, как вам объяснить. Пойдемте лучше вместе, я ведь и сама иду в ту сторону.
– В магазин? – спросила цыганка, цепким взглядом окидывая Анну. – Что ж ты в магазин без сумки пошла?
Ах ты ж какая приметливая, зараза! У Анны просто-таки ноги затряслись. Главное, вопрос дурацкий: сейчас в любом магазине складывают продукты в пластиковые пакеты, зачем вообще сумки с собой таскать? Но она уже забормотала оправдывающимся голоском:
– А я не в магазин, а просто в том направлении… навестить знакомую.
«Держи себя в руках!»
– Знакомую? Понятно, – кивнула цыганка. – Ну, раз нам по пути, тогда пошли.
– По пути, по пути, – истово закивала Анна, пристраиваясь рядом и улыбаясь так обаятельно, что челюсти сводило, как от оскомины. Две женщины, попавшиеся навстречу, улыбнулись в ответ. Может, они были какие-нибудь знакомые, но Анна их не узнала. Думала только о цыганке: не ошиблась ли, не обозналась ли?
Ошибки не было: те же румяные щеки и свежий рот, те же наливные груди, разноцветье юбок и даже, чудится, та же самая алая кофточка, которая стала еще более тесной. У нее что, больше надеть нечего?
И тут Анна заметила, что цыганка в свою очередь косится на нее.
– Твоя знакомая что, больная? – спросила девушка своим резковатым голосом.
– С чего вы взяли? – растерялась Анна.
– Вижу тень какую-то… Да нет, это не с ней, а с тобой что-то неладно. Это около тебя тень клубится!
Анна нервно сглотнула. Вот же холера! В самом деле она что-то такое чует или просто приманку закидывает, клиентку норовит подцепить? Скорее всего именно так оно и есть.
– Ну что вы, у меня все хорошо, уверяю вас, – проблеяла она самым глупеньким голоском.
– Да что ты мне говоришь? – хмыкнула цыганка, глядя на нее во все глаза. – Рядом с тобой смерть ходит, я же вижу! За плечами стоит!
Анна невольно оглянулась – сначала направо, потом налево. И даже испугалась, глупая.
– Она у тебя в доме живет, – тихо, словно бы с трудом подбирая слова, вдруг пробормотала цыганка.
Никто не знает, чего стоило Анне сдержаться, не наброситься с кулаками на эту тварь, которая цинично вспомнила дело своих рук. Петр и в самом деле тогда едва не умер – если б не Марина, так и умер бы, а разве нынешнее его существование можно в полном смысле назвать жизнью?! «Она у тебя в доме живет», как бы не так! «Она» не в доме живет, а рядом идет – лесной тропой, колышет своими дурацкими юбками!
– Хочешь, чтоб ты жива осталась и муж твой жил, тогда прогони ее вон, слышишь? – сказала цыганка, и в голосе ее появились истерические нотки.
Кого прогони? Смерть, что ли? Что она несет, эта девка?
Анна взглянула на цыганку – и вздрогнула испуганно. Никогда ей не приходилось видеть, как человек впадает в транс, но, похоже, на ее глазах происходило что-то подобное.
Румяные щеки цыганки побледнели, ее трясло так, что груди прыгали в вырезе кофточки, будто яблоки в корзинке. Она странно поводила перед собой руками, вперив взор в не зримые Анной дали, и бормотала, едва размыкая челюсти, которые, чудилось, сводило судорогой:
– Волосы как золото, а сердце – как сталь. Не дрогнет рука, не дрогнет! Берегись, берегись ее, пока она тебя и мужа твоего со свету не сжила! Ищете в доме яд, а того не знаете, что он у нее на кончиках пальцев, чего ни коснется, то и отравит! Первая очередь твоего мужа, вторая – твоя!
И цыганка, пошатываясь, словно бы ноги ее не держали, побрела вперед, не оглядываясь более на Анну, точно ей было все равно, следует ли за ней ошарашенная женщина или стоит на месте, будто бы вросшая в землю, из которой тут и там вздымались стрелки ландышей и клубились голубые облака незабудок.
…Ах, сколько же в этом году наросло незабудок и ландышей! Говорят, к суровой зиме, но разве можно думать о зиме, когда лес дрожит от птичьих трелей, лиственница клонит долу нежные зеленые ветви, а на озере стонут в любовной истоме лягушки?..
Анна встряхнулась.
Ее словно бы какой-то морок накрыл, вдруг погрузил в оцепенение. А впрочем, нет – это, наверное, сработал инстинкт самосохранения: слишком уж много страхов и страданий навалилось на нее, чтобы спокойно перенести еще одно, пусть даже это всего лишь пророчество, бредни какой-то неопрятной цыганки, которым можно верить, а можно – и не верить.
Верить или не верить?
Верить? Во что верить-то?!
Волосы как золото… в твоем доме живет… это она о Марине, что ли? Тварь, которая довела Петра почти до смерти, чернит ту, которая спасла ему жизнь? Очень мило… Какие-то у нее очень целенаправленные пророчества, почему-то касаются именно той семьи, которую она своей рыбешкой чуть не искоренила.
Пророчества? Вот умора! Да если бы эта немытая пифия и в самом деле обладала вещими свойствами, она бы сразу смекнула, что Анна ее узнала и замыслила расставить ловушку.
А если и в самом деле – смекнула, если и в самом деле цыганка узнала Анну? И разыграла для нее целое представление?
Но зачем? Для чего ей клеветать на Марину?
А ведь похоже, эта грудастая деваха объявилась нынче в поселке не случайно. То есть, очень может быть, возникла она здесь не сегодня, а несколько дней назад. И, бродя в поисках легкой добычи, какой-нибудь доверчивой дачницы, которой вдруг приспичит погадать, увидела Анну. И вспомнила ее! И почувствовала себя в опасности. И решила устроить этакое шоу…
Зачем? Что ей до Марины?
Строит из себя вещую сивиллу, в транс, видите ли, впадает! А на самом деле…
Что? Что на самом деле? Зачем ей нужны Петр и Марина? Почему она так старается их извести – не физически, так клеветнически?
Мысли неслись в голове безумным хороводом, Анна едва успевала разбираться в их стремительном мелькании.
Что, если эта цыганка – не настоящая цыганка? Если это – убийца по найму?
Мысль об организованном убийстве не так уж безумна. Какого-то французского журналиста, Анна читала недавно, уничтожили уколом зонтика, конец которого был смазан постепенно действующим ядом. Спустя несколько дней после укольчика журналист скончался в больнице, и только тогда окружающие смекнули, что он был отравлен. То есть убить можно самым невероятным образом, и чем этот способ невероятнее, тем труднее вычислить потом киллера и догадаться, что покушение носило преднамеренный характер. Сэкономили какие-то сволочи на соли и вымочили лещей в селитре – таков был единогласный милицейский вердикт. А Петр Манихин такого лещика случайно покушал, ну, не повезло, это бывает.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
