Ухватившись за этот теплый импульс, я дал ему разрастись и разогреть мои мысли, пока снегоход вновь не остановился. Дверцы открылись, и охранники приказали нам выйти в освещенный прожекторами двор. Каторжник, спавший с самого начала, не шевельнулся, и его выволокли из машины. Я пытался проникнуть в мысли несчастного, когда его протаскивали мимо меня, ненавидя себя за это. Он был еще жив, но сознание его находилось где-то очень далеко. Я вздрогнул.
Затем вслед за остальными синекожими я пошел разгружать ящики с оборудованием. У охранника, сторожившего нас, в руках был длинный щуп, раскаленное жало с укусом, подобным действию капли кислоты. Ему явно нравилась эта штучка. Джоральмен полюбовался пару минут нашей работой и удалился через двор. Кильхода наблюдал, пока мы не закончили, глупо ухмыляясь. К концу я едва передвигал ноги с непривычки от работы в условиях сильного притяжения. Все тело ломило, колени стали как будто резиновыми, ноги болели от мелких жгущих укусов жала в руках охранника. Когда он повел нас на следующий фронт работ, я изо всех сил старался идти впереди него. По сторонам виднелись башни, мерцающие огнями, бесконечные черные коробки цехов, краны и решетки: мрачный черный город, выросший посреди мерзлой пустыни… мой новый дом. Наконец показались низкие, освещенные изнутри белым светом домики — одинаковые, тихие и явно дорогие. Мы направлялись к одному из них, но перспектива не обрадовала ни меня, ни мои больные ноги и прерывистое дыхание. Здания проплыли мимо красивой декорацией — они предназначались не для нас.
Нам было приготовлено нечто иное — погребение заживо. Мы вошли в какую-то коробку, и охранник затолкал нас в грузовой лифт, который обрушился вниз по вертикальной шахте, похоже, в самое сердце Синдера, и вскоре мы вышли где-то в середине каменной глыбы. Контрольная панель лифта была закодирована, им невозможно было управлять без специальной подготовки. Пути наверх не было. Мы оказались в длинном, хорошо освещенном помещении с матами на полу, на них валялись вповалку люди. Я стоял и тупо смотрел вокруг, не веря своим глазам, пока работавший со мной в паре не подошел к ближайшему свободному мату и не рухнул на него. Несколько голов поднялись и опять упали; у всех были синие лица — синяя пыль навсегда въелась в кожу. Я постепенно начинал приходить в себя.
Это было помещение, где нам предписывалось спать. Крошечные красные огоньки в углах у потолка — это камеры наблюдения. Никакого уединения, спокойствия, нигде не скрыться, кроме как провалиться в сон… Я отыскал свободный мат и лег, чувствуя, как безжалостный свет бил сквозь сомкнутые веки.
Десять лет… Я закрыл лицо руками, мечтая о забвении: оно не заставило себя ждать. Мне снился Институт Сакаффа, уютная мягкая постель, отличная еда, смех Джули Та Минг: я прикасался к ней…
Когда меня разбудили утром, казалось, я проспал не больше двух часов.
Вместе с сотней рабов я потащился в другой общий зал, где проглотил тарелку каких-то жидких помоев — это называлось завтраком. Затем нас спустили в настоящую черную дыру, и я впервые узнал, сколько в аду продолжается день. На дне шахты находился огромный вырубленный в породе свод, воздух был наполнен мириадами частиц пыли, и они тускло светили, как будто в тумане. Кто-то передал мне шлем с фонариком и что-то тяжелое, что оказалось отбойным молотком. Я проследовал со своей сменой сквозь висящее в воздухе облако цвета серы, как слепой, вверх по лестнице, укрепленной на дальней стене, — в темную галерею, выдолбленную в серо-синем утесе.
Каторжники начали работу, не говоря ни слова, под неусыпным оком охраны.
Грохот отбойных молотков постоянно выходил за верхний и нижний порог слухового восприятия, от него раскалывалась голова, он эхом еще и еще повторялся от полтысячи других молотков по всему подземелью. Я стоял, не в состоянии понять, как обращаться с этой штукой. Ко мне приближался охранник, луч фонарика постепенно высветил его силуэт. Он не был даже похож на человека, пока я не разглядел защитную маску на его лице. Разумеется, у нас никакой защиты не было.
— Работай! — неразборчиво пробубнил он под маской, но не потребовалось больших усилий, чтобы угадать, что он изрек.
— Но я не знаю… — Тонкое жало обожгло мне кожу на ребрах, я заорал и отскочил, уронив свой отбойник. — Послушайте минуту, вы… — Ужас охватил меня, когда он вновь поднял руку. — Скажите же мне, что делать!
Работавший рядом схватил меня за плечо и повернул к себе:
— Замолчи и возьми это.
Он сунул мне в руку прозрачную серебристую трубку. Я держал ее, пока он опускал туда голубой кристалл размером с кулак и закрыл крышку.
— Теперь засунь ее в мой рюкзак.
Я сделал это. Охранник, помахивая щупом, посмотрел на нас и отошел.
— Ваш должник, — произнес я, моментально обмякнув.
Каторжник пожал плечами, откинув назад жесткие сине-черные волосы с синего лица.
— Еще чего! Мне нужен партнер, а тут и появился ты. Делай все, что я говорю, выполняй быстро и точно, иначе я своими руками выпущу тебе кишки. — Он глубоко закашлялся и сплюнул: — Ясно?
Мужчина был крупнее, старше и явно сильнее меня. Он схватил меня за волосы. Я поспешно кивнул, не в силах сопротивляться или даже негодовать.
— Все, что вы скажете.
Каторжник отпустил меня. Я спросил:
— Как ваше имя?
Каторжник почти непонимающе уставился на меня:
— Мика.
Ответного вопроса не последовало, но я все же сказал:
— Кот. Меня зовут Кот.
— Заткнись, ты, бери отбойный молоток и делай, что тебе говорят.
Я выполнил его приказ.
Каждый день повторялось одно и то же, пока я не перестал отличать день от ночи, заживо погребенный вместе со всеми в могильнике из синего камня. Изо дня в день мы снимали слои породы и измельчали ее, отыскивая синие кристаллы, поднимая неподъемные грузы; собственные ноги казались сделанными из свинца.
Разбить каменную породу. Найти кристалл и поместить в специальную трубку, пока структура его не начала разлагаться на воздухе. Человеческий материал идеально подходил для этой тонкой, но грязной работы, потому что техника часто ломалась, ее трудно было заменять здесь, в этом адском пекле.
Разгоряченные тела стоили гораздо дешевле, чем холодные машины.
Когда руки раба не могли больше держать долото и вылущивать кристалл из породы, для него всегда находилась замена — еще один, еще десять или сотня, для Федерального Управления Шахт не имело ни малейшего значения соотношение умерших и еще живых. Через некоторое время мне тоже стало все равно, жив я или нет.
Все, что когда-либо имело значение, превратилось в тупое усилие прожить еще несколько часов, разбивая каменную породу.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
