Все, что когда-либо имело значение, превратилось в тупое усилие прожить еще несколько часов, разбивая каменную породу.
После работы — тарелка одних и тех же помоев, которую надо было донести до рта трясущимися руками. Затем ты плетешься в другую нору и, голодный, в изнеможении сваливаешься на мат, чтобы моментально забыться тяжелым мертвым сном при ослепительном свете прожекторов… Затем — новая смена, ты делаешь то же самое; опять часы адского труда, еще один день жизни… Синяя пыль въедается в глаза, нос, забивает рот, врастает в кожу; ты мучительно кашляешь, твоя кожа становится синей, но ты настолько изможден, что не можешь даже соскрести этот налет, — однако никого это не волнует.
Сначала я думал, что понемногу привыкну и работать будет легче. Но не тут-то было. Я все больше и больше выматывался, настолько, что утратил способность думать о чем-то или вспоминать… Но вновь и вновь меня преследовали сны, в которых я видел Институт Сакаффа, псионов, я был вовлечен во что-то хорошее и интересное. И всегда эти картины во сне сменялись тем, что я видел себя ползущим в грязи, высекающим себе могилу из синего камня, а доктор Ардан Зибелинг стоит надо мной с раскаленным прутом… Я просыпался, мучительно кашляя; безысходная ненависть наполняла меня. Почему же раньше мне казалось, что, попав сюда, я избежал чего-то еще более страшного?
Но я не мог оставаться рабом, я страстно хотел вырваться отсюда: ведь должен же быть выход! Я знал, что для этого надо добраться до порта — ничего другого на Синдере не было. В ясные дни со двора шахты виднелись Зеленые горы — конечно, тем, кому посчастливилось быть наверху. Это была ненормальная идея, как зов весны, идущей на смену зиме, — пересечь пятьдесят километров ледяной снежной пустыни, где снег, соприкасаясь с кожей, превращается в кислоту.
Я слышал истории о том, что наверху происходило нечто странное: необъяснимые несчастные случаи в снежных просторах. Каторжники утверждали, что есть какие-то «другие», ненавидящие шахту, но никто прямо не говорил, кто они такие; что Синдер — проклятое место, что наверху можно сойти с ума, что из снежной пустыни нет выхода и там заживо замерзают… Я не знал, чему верить. В любом случае меня выдал бы цвет лица. Однако существовала одна возможность. При отправке новой партии телхассия в порт и обратной транспортировке оборудования всегда брали пару каторжников для разгрузки, как в тот раз, когда меня привезли сюда. В этом случае их отправляли в предпортовое поселение без охраны и обычно предпочитали использовать новичков, поскольку они были в лучшей форме. Я был уверен, что Кильхода не даст мне ни малейшей поблажки. Однако в один прекрасный день я не поверил своим ушам, когда меня вызвали для погрузочных работ наверх.
Мы с Микой погрузили ящики с кристаллами и куски полуочищенной руды. Наши налитые кровью глаза почти ослепли при дневном свете во дворе шахты; охранник, опершись о борт снегохода, зевал. Мика постоянно кашлял и сплевывал кровью — в темноте шахты внизу я не замечал этого. Я выполнил свою часть работы и погрузил немного за напарника, чтобы не возбуждать недовольство охранника. Но даже после этого я чувствовал себя гораздо лучше, чем внизу, — почти человеком. Мы уже закончили, когда появился водитель по имени Джоральмен. Он разглядывал меня с минуту, затем усмехнулся и произнес:
— Пресвятой Сарро, да это же ты! Заставил же ты меня попотеть, клейменыш. Мы до сих пор не можем найти такого спеца по вождению снегохода, как ты. — Он усмехнулся, я тупо смотрел на него около минуты, пока до меня не дошло, что он шутит. — Кильхода — крутой мужик. Давненько никто не поддевал его так, как ты, — улыбка вдруг сошла с его губ. — Не обессудь, что последствия этого — подлинная награда за твое умение.
Я лишь хмыкнул, с трудом ворочая языком в сухом, полном пыли рту и раздумывая, следует ли мне отвечать. Не решаясь говорить, но так же опасаясь спровоцировать гнев Джоральмена молчанием, я решил тряхнуть стариной и заглянул в его мысли. На поверхности сознания я прочитал радость от того, что он видит меня живым. Проникнув чуть глубже, я с удивлением обнаружил нечто напоминающее чувство вины. Именно Джоральмену я обязан тем, что меня хотя бы на время вытащили из адова пекла. Он настоял на том, чтобы вызвали меня. Интересно, почему ему не все равно, что со мной происходит?
Я взглянул на дальние горы, вытер лицо и почти улыбнулся. Охранник выдал нам с Микой по термокостюму, пихнул нас на ящики и захлопнул дверцы. Я почувствовал, что снегоход завелся и покинул шахту через воздушный шлюз купола.
Спустя некоторое время я обнаружил небольшую смотровую щель и открыл ее.
Конечно, через нее невозможно выскользнуть, но, по крайней мере, виден свет божий. Из-за холодного ветра у меня одеревенел нос и онемело лицо, но я не мог оторваться от открывавшегося передо мной вида. Бесконечная бело-голубая пустыня излечила мой изможденный разум.
— Выгляни, Мика, — твердил я своему товарищу. — Только снег и небо. Это реальный мир. — Мой голос прервался, я тяжело закашлялся, сплевывая синюю мокроту, и вытер рот. — Это напоминает, что мы еще живы.
Мика молчал.
— Ты не хочешь посмотреть?
— Не-а. От этого снега можно ослепнуть. Что превратило тебя в поэта? — Он мрачно посмотрел на меня, расчесывая грудь под курткой.
Я сцепил руки, ощутив мозоли на ладонях:
— Я не ковыряюсь в этой проклятой руде, ты понимаешь?
— Бред. Думаешь, тебе удастся слинять, когда мы доедем до порта?
— Почему бы и нет? — Я вновь неуютно ощутил себя в железном гробу снегохода.
— Вначале все так думают. Даже у меня когда-то была такая сумасшедшая мысль.
— Долго ты здесь? — попытался я сменить тему.
— Не знаю. Какой сейчас год?
— Две тысячи четыреста семнадцатый.
— Господи, — пробормотал он, — и всего-то? Всего лишь пять дерьмовых вонючих лет?
Я не видел в шахте никого, кто хотя бы приблизился к исходу положенных десяти лет. Голос Мики стал жестким:
— Слушай меня. Даже и не думай пытаться. Джоральмен кажется человеком, однако он парализует тебя с такой же ловкостью, как и любой другой. А когда ты вернешься на шахту… Ты когда-нибудь видел, как поступают с беглецами?
— А что, если бы мне удалось бежать? — Я помнил, что Джоральмен специально вызвал меня.
— Это невозможно. Но даже если ты чудом убежишь, тебе никогда не удастся вырваться с этой планеты. Они проверяют по клейму… Никакого смысла. И помни: что бы ты ни предпринял, это отразится на мне. Не делай глупостей. — Он опять тяжело закашлялся. — Дерьмо! Ради Бога, оставь эту мысль. Да мы здесь замерзнем… — Он вытянулся на пластах руды и закрыл глаза. — Немного посплю…
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
