Смирился Горлан Оган.
– Ладно, – сказал он. – Иди, коли так, в оружейную – там хранятся старинные мечи, возьми любой.
Этот разговор услышал Пачкун Верго. Смерил он Давида с головы до ног насмешливым взглядом и сказал:
– Давид! Когда ты Мсра-Мелика убьешь, то отруби ему ухо и, коли хватит у тебя силенки его поднять, принеси мне в подарок!
Зачесались было у Давида руки огреть хорошенько Пачкуна Верго, но он с собой совладал.
«Все-таки он мне дядя, – подумал Давид, – притом старик. Пусть себе мелет, что в голову взбредет».
Пошел Давид в дядину оружейную, взял ржавый меч, сел на жеребенка, отбитого у разбойников, и погнал его на поле брани.
Глядь, навстречу ему старуха.
– Давид, сыночек, куда путь держишь? – спросила она.
– Еду на бой с Мсра-Меликом, – отвечал Давид. Засмеялась старуха:
– А, нелегкая тебя побери! И это сын Львораздирателя Мгера! Что у тебя за конь? Что у тебя за меч? Разве так идут в бой с Мсра-Меликом?
Обиделся Давид.
– А как же мне еще идти? – огрызнулся он. – Ну давай мне, что ли, вертел или кочергу, я с ними поеду на бой.
– Не обижайся, родной мой Давид! Ты мне лучше скажи, отчего это твой дядя Оган скрывает от тебя оружие и доспехи твоего отца?
В бархатный он облекался кафтан,
А чтоб перетягивать стройный стан,
Серебряный был у него кушак.
А еще был у Мгера стальной шишак,
Обувал он бранных два сапожка,
Выводил он во двор Джалали-Конька,
Седлом перламутровым его он седлал,
Узду золотую на него надевал,
В руке он держал молнию-меч,
Ратный крест пламенел у него оплечь.
Удивился Давид.
– Нанэ! Где же все это спрятано? – спросил он. А старуха ему на это ответила:
– Давид! Твой дядя Оган заранее проклял того человека, который укажет тебе, где схоронил он доспехи и оружие твоего отца. Если я тебе укажу, проклятие падет на меня. Ступай сам спроси у Горлана Огана. Но только он по своей доброй воле ни оружия, ни доспехов на свет Божий не вытащит. Хватай дядю за шиворот и заставь его вернуть тебе отцовское оружие и доспехи.
Давид поехал к дяде, схватил его за шиворот, поднял на воздух и сказал ему так:
– Дядя Оган! Теперь уж ты не отвертишься!
Где доспехи отца моего? Верни!
Где оружье отца моего? Верни!
Верни тот же час Джалали-Конька,
Верни мне шишак и два сапожка,
Уздечку златую и молнию-меч,
И крест чтоб горел у меня оплечь!
Давай! Не отдашь добром – силой возьму. Ударю тебя кулаком – в землю уйдешь.
Заплакал Горлан Оган и сказал:
– Сам ты не мог догадаться! Пусть отсохнет язык у того, кто тебя надоумил! В год смерти Львораздирателя Мгера я оружие его и доспехи в глубоком схоронил подземелье. Идем туда, я достану и отдам тебе.
Спустились оба в подземелье. Мгеровы доспехи и оружие были развешаны по стенам. Давид стал примерять. Бархатный кафтан семь раз вокруг него обвился, серебряный пояс семь раз обвился вокруг его стана. Под шелом семь пудов хлопка подсунули – только тогда он стал ему впору, в бранные сапоги тоже семь пудов хлопка подсунули – только тогда стали они ему по ноге.
– Давид, мальчик мой! – молвил Горлан Оган. – Палица Мгера вон в том углу лежит. Коли сил у тебя достанет – возьми, а коли не достанет – в бой не ходи, голову сложишь.
Давид одной рукой отцовскую палицу взял, а другой рукой схватил дядю за руку и, пройдя все сорок ступеней, что вели вверх, вывел его из подземелья.
Взыграл духом Оган.
«С Божьей помощью Давид заменит нам своего отца, – подумал он. – Я старший брат Мгера, а Мгерову палицу с места сдвинуть не в силах. Давид взял палицу и, пройдя все сорок ступеней, вынес ее наверх».
…Выйдя из подземелья, Давид спросил:
– Дядя! А где же Конек Джалали? Горлан ему на это ответил:
– Ах, родной мой! После того как твой отец приказал долго жить, я его коня заточил в конюшне и дверь замуровал, а корм и воду спускаю ему через окошко. Мсра-Мелика боюсь – не смею Конька Джалали вывести во двор, чтобы он свежим воздухом подышал, на солнышке погрелся. Давай сходим в конюшню!
Подошли они к большой конюшне. Смотрит Давид – тут стена и там стена, а двери нигде нет.
Давид палицей ударил, в стене пролом пробил и вошел. Там привязан был Конек Джалали. Как почуял он запах доспехов хозяйских, радостно заржал. Давид подошел, руку положил ему на круп. Джалали злобно лягнул Давида. Давид так в стену и влип, обеспамятел. Немного спустя очнулся Давид и горько заплакал.
– Эх, Джалали! – сказал он. – Я был уверен, что конь отца моего понесет меня в бой с Мсра-Меликом, поможет мне одержать победу над врагом, а ты меня ударил!
Тут Конек Джалали заговорил человечьим голосом:
– Как я в бой тебя понесу, Давид? Посмотри на меня! Что со мной сталось? Когда отец твой умер, твой безжалостный дядя заточил меня в темной конюшне, ни разу грязь и пыль с меня не счистил, я уж позабыл, что такое скребница!
Подошел к Коньку Джалали Давид, обнял его за шею и поцеловал в лоб. Потом воду подогрел в котле о семи ушках, взял целый пуд мыла, вымыл Конька Джалали, вычистил, причесал его, засыпал ему в кормушку семь пудов ячменя и сказал:
– Я – твой хозяин. До сих пор никто тебя не мыл и не чистил, с этого дня я стану чистить тебя и мыть!
Взял Давид отцовского коня за повод и вывел из конюшни, а затем обратился к дяде:
– Дядя Оган! А теперь отдай мне отцовское перламутровое седло.
Отдал ему Горлан Оган перламутровое седло.
– Давид! – сказал он. – Отец твой, когда коня седлал, подпруги затягивал, на дыбы коня подымал. Коли в силах ты поднять коня на дыбы – иди в бой, коли не в силах – не ходи!
Взял Давид перламутровое седло, оседлал Конька Джалали, затянул подпруги, коня на дыбы поднял и сказал:
– Дядя! А теперь отдай мне отцовский меч-молнию. Горлан Оган ему на это ответил:
– Меч-молния воткнут в кувшин с дегтем. Мгер вытащил его оттуда с трех раз. Коли в силах ты вытащить из дегтя меч – иди в бой, коли не в силах – не ходи!
Давид схватил отцовский меч за рукоять, дернул, вытащил из дегтя и привязал к поясу. Меч был до того длинный, что по земле волочился.
– Дядя! – сказал Давид. – А теперь отдай мне отцовский Ратный крест.
На это ему Горлан Оган ответил так:
– Ратный крест я отдать тебе не могу. Коли ты достоин носить его – он сам снизойдет к тебе на плечо, коли не достоин – он к тебе не снизойдет, и в бой ты тогда не ходи!
По воле Божией Ратный крест снизошел на правое плечо Давида.
Сел Давид на Конька Джалали, затрубил в отцовскую трубу и погарцевал перед отчим домом. На площади собрались сасунцы. Поглядел, поглядел на Давида Горлан Оган, сердце у него сжалось, заплакал он и запел:
Душа болит у меня… Ох, как мне жаль!
Старинных доспехов сасунских – ох, как мне жаль!
Оружья старинного нашего – ох, как мне жаль!
Мне жаль, ох, как жаль разлучаться с борзым конем,
Разлучаться с борзым конем!
Мне жаль, ох, как жаль расставаться с булатным мечом,
Расставаться с булатным мечом!
И как же мне больно и тяжко прощаться с Крестом,
Как тяжко прощаться с Крестом!
«Что же это такое? – подумал Давид. – Дядя сасунскими доспехами и оружием дорожит, а молодцом сасунским не дорожит?..»
Простодушный Давид не догадывался, что Горлан Оган самое горькое свое сожаление приберег для конца песни:
Мне до смерти жалко Давида – всем молодцам молодца.
Красу и гордость Сасуна – всем удальцам удальца!
Смутился Давид.
– Дядя, милый, не сердись на меня! – воскликнул он. – Я на тебя обиделся и чуть было не поднял молнию-меч. Я не знал, что ты помянешь меня напослед. Но теперь я уразумел, что Давид для тебя дороже сасунских доспехов.
Сказавши это, Давид сошел с коня и поцеловал дяде руку, а дядя поцеловал его в лоб и благословил. Давид затрубил в старинную отцовскую трубу, и тут сасунцы – и стар и млад, парни и девушки – обступили Давида и песню запели:
Давид! Оставайся с нами и не ходи никуда!
Не расставайся с нами, милый Давид, никогда!
Мы станем тебя лелеять, воду на руки лить,
Яствами всякими потчевать, сладким вином поить.
Давид! Оставайся с нами и не ходи никуда!
Не расставайся с нами, милый Давид, никогда!
Давид сел на коня, молвил: «Хлеб, вино, всемогущий Господь…», затем обернулся к народу и запел:
Всем матерям кричу: "Прощай!"
Вы были матерями мне.
И сестрам я кричу: "Прощай!"
Вы все – родные сестры мне.
Прощайте, добрые друзья,
Простолюдины и князья!
Я блудным сыном был для вас,
Я досаждал вам столько раз!
