добиться ритмичной сдачи жилья в эксплуатацию не только по кварталам и месяцам, но и по декадам. Сдержать нам это слово сегодня мешают недобросовестные работники перечисленных выше предприятий».
— Что, ж, все правильно, — отдавая Копелеву газету, произнес Ламочкин. — Критика не в бровь, а в глаз! Только разве мы мало бумаг пишем, мало требуем, просим? — продолжал он. — И у всех, представьте себе, находятся свои отговорки, объективные причины. Конвейер на строительстве — это звучит красиво. А как осуществлять его на практике, это хорошо знаем только мы с Вами. Почасовой график! Легко написать! Как это говорится: гладко было на бумаге, да забыли про овраги, а по ним шагать!
— Все это, так, — включился в разговор Легчилин, — но я скажу, дело уж действительно нетерпимое, и газета правильно сделала, что долбанула виновников.
— Кто писал статью? — спросил Ламочкии у Копелева.
— Я, — ответил бригадир.
Может быть, в глазах Ламочкина и мелькнуло непроизвольное удивление, потому что Копелев поинтересовался:
— А что, Герман Иннокентьевич?
— Да нет, ничего. А идея чья, не секретаря партбюро?
— Моя, — кратко, не вдаваясь в пояснения, подтвердил Копелев.
— Ну, тогда двойной молодец! — вставил Масленников. — Смотри-ка, после избрания депутатом какая в тебе появилась боевитость!
— И раньше была, — сказал Копелев, оставаясь равнодушным к этой похвале. Что-то другое сейчас занимало его мысли, должно быть, бередило душу. — Два дня потеряли из-за фундамента! — вырвалось у Копелева.
— Ничего, ничего, только не ворчи и не старайся, чтобы мы думали о тебе хуже, чем ты есть на самом деле. Все равно у тебя это не получится, — усмехнулся Ламочкин и добавил: — Давайте пройдем в методический кабинет. Я видел здесь Павлюка, пригласи еще кого-нибудь из своих.
«Методический кабинет Главмосстроя», о чем гласила красная вывеска перед входной дверью, помещался неподалеку от экспериментального участка, в вагончике, выкрашенном веселой голубой краской. Внутри вагончика стоял длинный стол — для гостей, экскурсантов, командированных из разных городов строителей, которые могли здесь прослушать лекции, посмотреть в натуре, а не только на фотографиях и схемах, все то новое в строительной индустрии, что ныне с успехом применяется на конвейере поточного строительства.
Такие вагончики принадлежали тресту Мосоргстрой, занимавшемуся организацией работ. Вагончики можно было увидеть в разных районах массовой застройки Москвы.
Сейчас тут не было никого, кроме женщины-инструктора, и, отдыхая, Ламочкин, Легчилин и Масленников с удовольствием посидели в тишине и прохладе.
На одной из стенок кабинета висела крупная карта-схема района Вешняки-Владычино. Масленников обратил внимание Ламочкина на закрашенный зеленым и голубым большой лесной массив с озером в центре. Он вплотную примыкал к серым квадратам одного из микрорайонов, и в одном месте коробки зданий примерно на полкилометра внедрялись в зону этого лесопарка Кусково.
Ламочкин не впервые, естественно, видел карту Вешняков-Владычина. Но здесь, в этом методическом кабинете, она выглядела особенно впечатляющей и наглядной.
Тут в вагончик вошли Копелев, секретарь партбюро Павлюк и звеньевая отделочников Нина Климова.
— Садитесь, товарищи, — пригласил Ламочкин и, обращаясь к бригадиру, спросил: — Я слышал, что у тебя, Володя, есть какое-то предложение? Выкладывай.
— Ну, если кратко, то вот что: полсуток хотим сбросить с графика. Работать в ритме — этаж в два с половиной дня. И чтобы не как рекорд, а как система. Мы уже рассчитали — в общем-то получается.
— Кто же все рассчитал? — спокойно поинтересовался Ламочкин.
— Мы в бригаде, инженер Косарев из нормативной станции, главный механик помогал.
— Понятно! Знакомые все лица. Идея не пустяковая, — сразу став серьезнее, сказал Ламочкин и при этом покачал головой. Что означало это, трудно было определить сразу. То ли просто удивление, то ли удивление вкупе с осторожностью.
— Решительная идея, Володя, — продолжал Ламочкин. — Много ли времени прошло с тех пор, как комбинат освоил ритм три дня — этаж? Давно ли, товарищи, — Ламочкин обращал этот вопрос уже ко всем, — давно ли мы монтировали этаж за шесть дней, за восемь, то есть медленнее в два-три раза?
— Точно, Герман Иннокентьевич, — живо поддержала Ламочкина Нина Климова, бойкая светлоглазая девушка, вожак штукатуров в копелевской бригаде. — Сейчас мы все вкалываем — будь здоров! Такие темпы — жуткие! Передохнуть бывает некогда. Куда же еще быстрее?
— Нет, Нина, подожди, — остановил ее Павлюк. — Предел здесь нами не поставлен. Можно и быстрее работать, и не только можно, но и нужно. Другой вопрос, как этого добиться. С умом и толком.
— Вот именно, Владимир Федорович, с умом и толком и применительно к нашим условиям, к общим задачам комбината. Переменить тебе ритм, — и ты это прекрасно понимаешь, Володя, не мальчик на стройке, — это означает в общем-то сломать график по всему управлению. Переменить тебе, — значит, и всем. А где возьмем дополнительные детали? Весь комбинат работает в строго заданном, строго рассчитанном ритме: три дня — этаж. И то, как ты знаешь, порою не хватает деталей, срывается график. Верно или нет?
— Я все знаю, — вставил Копелев.
— Тем более. Я хочу закончить. Ты заказываешь себе укороченный график. Хорошо. Допустим, ты вытягиваешь этот ритм. Но тогда дополнительные детали для тебя мы должны отобрать у соседей, у других бригад и потоков. При нашей системе больше взять негде. Только не горячись. — Ламочкин жестом остановил Копелева, готового возразить.
— Я не горячусь, — спокойно сказал Копелев.
— Ну и хорошо. Ты пойми, я не отметаю твое предложение с порога, я вообще никогда ничего не отметаю с порога, сгоряча. Всякая идея должна созреть и у того, кто ее вынашивает, и для того, кто ее должен воспринять. А зеленым плодом можно и отравиться. Не спеши!
Неопределенный вздох Копелева и был первым, импульсивным ответом на слова Ламочкина. Согласен ли он с начальником управления? Нелегко сказать! Ведь он и не отказал, только просил подумать, подождать. Не является ли предложение бригады преждевременным, не слишком ли они забегают вперед? Да, об этом стоит подумать!
Искренность, темперамент Ламочкина подкупали. Много было и очевидного, и справедливого в том, что говорил начальник управления. И все же! Как вытащишь из множества произнесенных слов крепкое зернышко
