этот свет, ложится на плечи грязной дурнушки, спящей в углу хижины, и у ее головы тотчас появляется нимб, точно как у иконы Девы Марии в роскошной церкви.
И не только физические недостатки устраняет месяц. Он властен и над людскими сердцами, которые также под его взглядом, кажется, становятся чище.
Лунный свет растапливает ненависть, вражду, жадность, дурные мысли и излечивает падшие души, хотя бы на время украшая их высокими чувствами.
Но, оставив все эти пустяки, перейдем к основному. В ту ночь месяц висел в небе как раз над этим пригорком. Источник света, в котором купалась лужайка, окруженная темным обручем орешника, вода которого — лунные лучи — переливаясь, текла по его поверхности.
Я поставил раскладушку и лег на спину. На небе устраивалось какое-то празднество. В разные стороны разлетались фейерверки метеоров. Звезды сияли ярко, как светильники на балу.
Подложив руки под голову, я пролежал так не знаю сколько времени. Я смотрел настоящий кинофильм. Там все оказалось перепутано — сцены, декорации, лица, события. Как будто бы кинолента порвалась и была наспех склеена в нескольких местах, оставив пробелы и дыры. События перескакивали с одного на другое. То становилось светло, то темно. Было два главных героя в этом фильме: ты и я. Моя комическая и сумасбродная рожа, и твое красивое лицо, Недждет.
И вот фильм закончился. Снова жара… Никак не могу заснуть… Нужно найти себе какое-то занятие… Я долго думал. И не нашел ничего лучшего, как написать тебе письмо. В этом, я чувствую, есть необходимость.
Я долго-долго подсчитывал. Ровно семь лет, шесть месяцев и двадцать один день как мы друг от друга не получали известий.
Как ты живешь, Недждет? Это я спросил потому, что так положено спрашивать в письмах. Я ведь знаю, что у тебя нет недостатка ни в чем, никакой тоски и печали. Потому что ты спишь в могиле сладким сном. Этого сна тебе хватит навсегда. Ты счастливец навечно.
Кое-кто, какие-то глупцы хотели лишить тебя этого счастья. Но, по милости судьбы, в тот самый момент с тобой рядом оказался твой друг Хомонголос. Меня многие проклинали за то, что я помешал твоей невесте увидеться с тобой в тот самый день, когда ты находился уже при смерти, называли меня бессердечным, жестоким.
И ты тоже тогда подумал так. Умирая, ты, плача, просил меня, целуя мне руки: «Дай мне увидеть еще хоть раз Ремиде!»
И даже после смерти ты как будто все еще продолжал плакать. Когда я в последний раз поцеловал твои глаза, они были мокрыми от слез. Я еще чувствую на своих губах их горький привкус.
Да, мы расстались с тобой в обиде друг на друга. Религиозные книги говорят, что человек после смерти познает всю истину. Если так, ты, должно быть, понял, почему Хомонголос поступил так. Почему он отказался пропустить к тебе твою Ремиде в твой последний час. Если же нет, я сам скажу тебе всю правду.
Ты был капризным, стеснительным, боязливым юношей, Недждет. Но ты любил, а любовь может из любого человека сделать героя.
Мы с тобой были вместе и в школе, и в армии. Я присматривал за вьючными животными, ты работал писарем в канцелярии батальона. Нам можно было не бояться, что нас убьют. Но ты-то любил, как я уже говорил. Ты горел желанием совершить что-то исключительное.
Однажды ты сказал мне:
— Я ухожу из канцелярии, Хомонголос. Я хочу на передовую, хочу сражаться вместе с другими нашими товарищами.
Я удивленно взглянул на тебя. «Ты, ты, который в школьные годы боялся молнии, прятался от грозы под одеялом? Помнишь, как я тебя успокаивал, говорил, что я рядом и тебе нечего бояться?» — хотелось мне сказать тебе, но я промолчал. Ты и так понял меня без слов.
— Ты не понимаешь, Хомонголос, — ответил ты. — Я люблю Ремиде. Я, как ее жених, должен отличиться.
Я, как всегда, пошутил:
— Я не понимаю и не пойму. Ремиде твоя невеста. Рано или поздно она станет твоей женой. Зачем же нужно ради этого еще совершать какие-то подвиги, геройствовать?
Ты рассерженно повторил:
— Зря, Хомонголос… Бесполезно объяснять.
Я с наивным видом уставился на тебя и равнодушно пожал плечами:
— Правда твоя. Я не могу понять таких вещей. Делай, как знаешь.
Я сказал «не понимаю», Недждет. Но на самом деле я очень хорошо понимал, что за пламя сжигает твое сердце. Я ничего не сделал для того, чтобы отговорить. Ты был счастлив. Ты любил и был любим. Когда человек достиг такого счастья, что еще ему может понадобиться в этом мире? Если бы ты даже умер, то не испытывал бы печали.
Но на передовой тебя ждало то, что гораздо хуже смерти. Разорвавшийся рядом снаряд обезобразил твое лицо. Твой прекрасный облик стал маской хуже и страшнее, чем у Хомонголоса. Если бы ты выжил, ты был бы несчастен. Все бы в ужасе отворачивались от тебя. Кто-то, завидев тебя, смеялся бы, кто-то испытывал отвращение. Нашлись бы наверняка и такие, кто жалел бы тебя. Но эта жалость была бы для тебя горше насмешки, позорнее оскорбления.
Благодари же Аллаха за то, что тебе не довелось существовать в таком жалком виде, что все это быстро закончилось.
Аллах, что за скорбный это был день! Ты не знаешь, что я вынес тогда, когда защищал тебя от всех этих глупцов, от Ремиде и даже от тебя самого. Ремиде билась у твоих дверей в истерике: «Я хочу еще хоть раз увидеть его!» И ты в полубреду просил меня, целовал мне руки, плакал, умоляя пустить ее.
Все эти собравшиеся идиоты кричали на меня: «Подлец, зверь, бессердечный!» Они даже угрожали мне.
Но я встал на их пути, как не знающая никаких чувств скала.
Ремиде не должна была увидеть твоего обезображенного, отвратительного лица, превратившегося в сплошную рану. Для нее то, что ты был тяжело ранен, делало тебя еще более привлекательным. Нужно было, чтобы таким ты и остался навечно в ее памяти.
Могу себе представить, что произошло бы, если бы я разрешил ей повидаться с тобой в последний раз. Увидев твою ужасную рану, она закричала бы от страха, даже, может быть, от отвращения закрыла руками лицо, чтобы не видеть этого больше никогда. Ее мечтательные глаза едва ли были способны различить под этой страшной маской твою прекрасную душу. Ты не понимал, что такое безобразие, так и умер, не узнав этого. А Хомонголос был с этим знаком не понаслышке.
Когда
