Читаем без скачивания Кто стрелял в президента - Елена Колядина

— Повестка одна: борьба с контрреволюцией в лице гражданки Зефировой.

— А Феоктист Тетюев?

— Тетюева придется замять.

— Насмерть? — проявил партийную жесткость Каллипигов.

— Пока нет. Пока замнем устно.

— А чего медлить? Цель заминки какая?

— Ты пойми, товарищ Каллипигов. Руководство скажет: это как же так, один преклонный инвалид, честно скажем, алкоголик, весь комитет государственной безопасности на единственной ноге обошел? В то время, как комитету выделены две «Волги»…

— Верно, — согласился Каллипигов. — Валим все на здоровую Зефирову. Нет, но Тетюев, мразь какая. Родина у него в финскую войну руку отняла, в великую отечественную — ногу. Казалось бы — живи, да радуйся! А он, мразь, так отплатил советскому государству.

— Перерожденец, — с ненавистью произнес Преданный.

— Перерожденец, — согласился Каллипигов. — Ну, до бюро?

В семь часов утра, когда птицы громко пели русскую народную песню, к Зефировым прибыла курьер с бумажкой, приглашавшей гр. Зефирову Л. Г. прибыть к девяти ноль-ноль в райком партии.

— А что случилось? — удивились Зефировы.

— Не знаюти ничаво! — закричала курьер, по совместительству выполнявшая в райкоме обязанности технички.

— Думаю, партия хочет тебя отблагодарить, — догадался Геннадий Павлович.

— За что? — растерялась Люба.

— За инициативу с пандусами.

— Ой! — радостно сказала Люба.

— Инициатива наказуема, — с тревогой напомнила Надежда Клавдиевна.

— Что ты, в самом деле, Надежда! — укорил Геннадий Павлович Надежду Клавдиевну. — Для чего при ребенке высказывать свои ошибочные пессимистические мысли. Ребенок сделал прекрасное доброе дело, ребенка хотят отметить, отблагодарить. А вот я уверен, Любочку путевкой наградят. Или даже грамотой из Москвы.

— Я разве против? Я рада, — Надежда Клавдиевна погладила Любу по голове.

Переехав через мостки на дорогу, Люба услыхала скрежет выдираемых досок, мат топора и дружелюбные крики рабочих. Весь этот трудовой накал разрушенья доносился от книжного магазина «Пропагандист». Люба налегла на ободья колес.

— Товарищи, товарищи! — принялась окликать Люба двух плотников, споро курочивших свежий дощатый пандус.

— Что тебе, девочка?

— Почему вы ломаете? — дрожащим голосом спросила Люба.

— Это ты не у нас спрашивай. Наше дело маленькое. Сказано сломать к лешему, вот и ломаем.

— А кто сказал?

— Каллипигов распорядился. Телеграмма из Москвы пришла — возвести удобства для Терешковой. А она приехать не смогла. Видать, заливали капитально.

— Гондоны! — сказал молодой плотник, который все никак не мог разъехаться с тещей.

У Любы отлегло от сердца.

«Торопились успеть к приезду делегации из Москвы, — догадалась она, — поэтому возвели дощатые мостки. А раз никто не приедет, решили временные доски убрать, а залить пандусы из бетона, чтоб капитальные. Правильно. — Она согласилась с решением городских властей, и в радостном возбуждении покатила к райкому. — Интересно, чем там ее наградят?»

«Конечно, капитальные настилы лучше, — рассуждала на ходу коляска. — Доски — что? Сгниют, как и многие другие инициативы».

Люба ехала по городу с восторженной песней в душе и с удовольствием глядела, как возле каждого магазина орудовали рабочие, разламывая временные деревянные съезды, с тем, чтобы не сегодня-завтра, приступить к возведению бетонных, кирпичных, а кое-где, возле школы, например, и мраморных пандусов.

В холле районного комитета партии и райсовета с Любой приключилась пробка: в здании не было никаких приспособлений для перемещения инвалидов — ни лифта, ни металлических уголков по лестницам, ни узеньких и маневренных колясок для посетителей.

«Вроде, Любушка, нас тут не ждали», — с некоторой тревогой произнесла коляска.

«Как — не ждали? — встрял в разговор покрытый половиком стул вахтера. — Час уж дожидаются в кабинете у товарища Каллипигова».

Вахтер снял трубку внутреннего телефона и доложил, кому следует:

— Зефирова по повестке прибыла.

— Не по повестке, а по вызову, — поправила его секретарша Инесса. — Здесь вам прокуратура, что ли?

— Виноват, привычка.

— Явилась, — прикрыв трубку, доложила Инесса.

— Что же не идет? — раздраженно спросил Каллипигов. — Сколько можно ждать?

— Что не идет? — потребовала Инесса у вахтера. — Сколько можно ждать?

— Подняться, говорит, никак не могу, — принялся передавать вахтер, глядя на кивающую Любу. — Здеся, говорит, будет сидеть, и дожидаться справедливого приговора. Виноват, разговора.

— Просит, чтобы бюро само к ней спустилось, — с ужасом в глазах доложила Инесса. — Здание, говорит, — голос Инессы затрепетал, — не приспособлено. Не располагает, в смысле.

— Это как понимать? — поднял брови Каллипигов. — Какая-то Зефирова смеет утверждать, что наша партия не способна встретиться с трудящимися? Не идет на контакт?

— Видно, так, — заикаясь, согласилась Инесса.

— Что она предлагает? — четко спросил Инессу Преданный.

— Я ж говорю: чтоб вы сами вниз спустились.

— Где это видано, чтоб руководство партии спускалось к народу вниз? — закипел Каллипигов. — Ну, знаете!

— Слушай, товарищ Каллипигов, — наклонившись через стол, тихо предложил Преданный. — Давай сейчас не будем нагнетать напряженность в политической обстановке. Сделаем вид, что просьбам трудящихся идем навстречу, чтоб потом не было со стороны Зефировой клеветы, мол, сами не пошли на контакт. Спускаться вниз, кончено, не будем, это было бы идеологическим отступлением от линии, а попросим, чтоб эту мразь под руки в кабинет внесли.

— Я рук марать не собираюсь, — гордо заявил Каллипигов.

— Товарищ Брюхов, — окликнул Преданный завхоза. — Организуйте, пожалуйста, подъем гражданки Зефировой в кабинет.

— Я? — вздрогнул завхоз Брюхов. — А, ну да…

— Возьмите техничку в помощь, вахтера, еще какой-нибудь вспомогательный персонал.

— Будет сделано, — без энтузиазма отозвался Брюхов.

— А враг-то крепкий попался, — поделился тревогой Преданный. — Даже крепче, чем я предполагал.

— Нет, ты подумай, каковы требования выдвинула, — возмущенно повторял Каллипигов. — Сама к вам, коммунистам, ни ногой, пускай руководство к ней на поклон выходит.

— Опускается до ее уровня, — поддакнула Инесса.

— Я с народом общаться не боюсь, — запальчиво продолжал Каллипигов. — Я, если надо, и в поле к трудящимся выйду, и в окопы. И в подсобку заглянуть не чураюсь, жену даже к этому приучил. Но в данный момент — дело принципиальное. Зефирова попирает все нормы.

— Это не та ли Зефирова? — задумчиво пробормотал представитель райкома комсомола Готовченко.

— Что вы сказали, Юрий Савельич? Знаете Зефирову?

Готовченко вздрогнул. Если сейчас вскроется факт укрытия им, завотдела культуры Юрием Готовченко, фактов антисоветского поведения ученицы школы номер два Любови Зефировой, предложившей однажды сыграть роль Ленина в школьном утреннике, дело запахнет керосином. Что же вы, скажут, Юрий Савельич, вовремя Любовь не пресекли, не задавили Зефирову в зародыше?

— Нет, спутался, — уняв дрожь, соврал Готовченко. — Это не та Зефирова. Та в художественной самодеятельности не участвовала. А эта — участвовала.

Через некоторое время в приемной послышались кряхтение и толчея, и еще через секунду в дверях кабинета показалась растрепанная от подъема и сияющая, как роженица в окне роддома, Люба.

Вид Любы, оказавшейся школьницей, несколько смутил товарища Каллипигова, ожидавшего увидеть матерого, в смысле матерую, прости господи, диссидентку.

— Ребенок совсем, — поделился он с Преданным.

— Э-э, ты на возраст не гляди.

— Павлик Морозов тоже невелик был, — шепотом встрял завхоз Брюхов, — А как батьку родного? О!

— Вчера ко мне на улице тоже такой пионер подошел, — привел пример Преданный, — Закурить, говорит, не дадите? Ты бы, товарищ Каллипигов, стал у начальника КГБ закурить просить?

Каллипигов отпрянул.

— Или в колонии для несовершеннолетних случай недавно со мной произошел, — продолжал Преданный. — Подходит деваха, вот такая же точно возрастом, как эта Зефирова, и нагло, цинично предлагает: минет не хотите? Вот ты, товарищ Каллипигов, стал бы начальнику КГБ минет предлагать?

Товарищ Каллипигов снова отпрянул.

— Вот! Не стал бы, — глаза Преданного затуманились. — А она — стала…

Преданный встрепенулся:

— Не забывай, эта Зефирова чуть вторую Октябрьскую революцию нам тут не устроила! Так что мой тебе совет: изживай ты, товарищ Каллипигов, эту свою жалость к детям.

Люба улыбалась до ушей и радушно оглядывала кабинет, в тайне полагая отыскать глазами лежащую на столе грамоту или конверт с наградной путевкой.