Однажды вечером, когда после очередного спектакля Николай I снова явился за кулисы Александринского театра — возможно, для того, чтобы великодушно похвалить очередную юную дебютантку, — к нему решительно приблизилась артистка Асенкова.
— Смею ли я обратиться к вам с просьбой, ваше величество?
Николай посмотрел пристально и удивленно.
— Конечно, Варвара Николаевна, чем могу служить?
— Господин Полевой подарил мне для будущего бенефиса новую свою пьесу, — сказала Асенкова, — Я уже было начала роль переписывать, как вдруг узнаю, что цензура не разрешает пьесу. Ваше величество, только вы можете защитить эту драму, в которой нет ничего, кроме величайшей любви и уважения к России, веры в справедливость и в доброту императора.
— Дайте мне пьесу, я прочту
— Благодарю вас, ваше величество!.
— Подождите благодарить, может быть цензура права?
— Ваш суд, каким бы он ни был, я приму с благодарностью.
— Хорошо, посмотрим.
Этот разговор происходил в последних числах декабря.
3 января сорокового года Николай снова оказался в театре. Асенкова в тот вечер в спектакле не участвовала. Царь подозвал к себе Петра Каратыгина.
— Когда назначен бенефис Асенковой?
— Через две недели, ваше величество.
— Она просила меня прочесть «Парашу-Сибирячку». Я почти кончил ее читать и не нахожу в этой драме ничего такого, чтобы следовало ее запретить. Завтра возвращу пьесу. Повидай Асенкову и скажи ей об этом. Пусть она на меня не пеняет, что я задержал пьесу Что ж делать, у меня в это время были дела поважнее.
— Слушаю, ваше величество! Сейчас же поеду к Варваре Николаевне. Она будет счастлива!
Каратыгин действительно сразу же помчался к Асенковой. Варенька, узнав новость, бросилась ему на шею. Теперь ее бенефис, назначенный на 17 января, мог состояться. Она предчувствовала, что «Параша-Сибирячка» будет иметь огромный успех.
В тот же вечер новость сообщили Полевому Было решено отметить радостное событие в ресторане Дюссо. На ужине присутствовали Полевой, редактор журнала «Пантеон» Песоцкий, решивший в ближайшем же номере печатать «Парашу-Сибирячку», Сосницкий, Каратыгин. Полевой смотрел на Вареньку затуманенными глазами.
Газеты и афиши сообщили, что 17-го числа состоится бенефис Асенковой, на котором будут представлены «Параша-Сибирячка», водевиль Ленского «Граф-литограф, или Честолюбивая штопальщица» и водевиль Каратыгина «Ножка».
Вечером в назначенный день в театре царила веселая и нервная атмосфера премьеры. За кулисами, в артистической уборной, Асенковой помогала одеваться неизменная помощница Анисья Любимова. Она приготовила полушубок, валенки, коромысло с двумя ведрами, теплый платок на голову, и тут же — нарядное платье парижской гризетки и мягкие изящные башмачки с острыми носками — для заключительного водевиля.
«Для съезда», как выражались тогда, шел «Графлитограф». Бенефициантка в нем не участвовала (героиню водевиля, добродетельную швею Гиацинту, играла Надежда Самойлова). Публика, приученная во время пьесы, даваемой «для съезда», только собираться и рассаживаться, не очень вникала в переплетение водевильного сюжета. К тому же она знала, что в этом первом акте бенефисного спектакля Асенкова не занята.
В передних рядах рассаживались генералитет и театральное начальство. Далее размещались богатые вельможи и театралы. Еще дальше худой, с нервным лицом Белинский, напыщенный высокомерный Булгарин, бледный от волнения Полевой, приветливый Кони, другие писатели, журналисты, критики.
Мужчины громко переговаривались. Дамы в ложах обмахивались веерами, мерцали драгоценные украшения, модные тогда платья красных и малиновых тонов создавали яркое и торжественное оформление всем этим красивым и хорошеньким лицам. Неровный свет масляных ламп, запахи клея и красок, вечная театральная пыль, висевшая над партером едва уловимой дымкой, — все это возбуждало театралов, обостряло восприятие, напрягало нервы.
Вот наконец в ложу вошли Николай I с семьей и великий князь Михаил Павлович с Еленой Павловной.
«Граф-литограф» кончился и начался антракт. Возбуждение нарастало. Полевой вышел в буфет, с ним заговаривали, он едва отвечал, чаще — невпопад. Булгарин — весь внимание — прислушивался к разговорам окружающих. У него еще не было точки зрения. Надо разобраться: сначала цензура запретила пьесу, потом царь разрешил ее. Может быть, это всего лишь любезность по отношению к Асенковой? Толки ходят разные. Как отнестись к «Параше»? Это надо установить во время и после спектакля. Анализ общественного мнения требует аптекарских весов. И уши Булгарина были именно такими весами общественного мнения.
А так называемое общественное мнение проистекало, разумеется, из Зимнего дворца. Его подхватывали средней руки театральные чиновники, не вышедшие в начальники, но жаждавшие вкусить от благ земных; околотеатральные сплетницы и сплетники, их любовники и любовницы, которые знали все лучше всех и имели наготове мнение, почерпнутое от патрона и благодетеля; всевозможные секретари и производители, писцы и стряпчие, портнихи и служительницы темного закулисного мира, считавшие себя куда влиятельнее тех, чьими милостями они кормились.
Антракт окончился. Сейчас начнется «Параша- Сибирячка» Занавес поднялся, и взглядам зрителей предстал мрачный сибирский пейзаж. Глухой лес, ветви деревьев покрыты снегом. Заблудившийся Прохожий ищет дорогу к жилью.
Появляется Параша. Ей лет пятнадцать-шестнадцать. Она — в ловко сидящем на ней тулупчике, в платке. На плечах — коромысло. Из-под вязаного платка смотрит лицо боттичеллевской мадонны или задумчивого ангела, как писал один из современников. Параша напевает песенку:
Зоря, зоренька,Сестра солнышка!Ты румяная раскрасавица,По поднебесью зарумянилась.
Атмосфера праздника охватила театр. В зале началась овация. На сцене стояла с коромыслом на плечах любимая артистка петербургской публики, волшебная Асенкова, «прелестный цветок русской сцены», божественная, фантастическая Асенкова! Сегодня ее бенефис, ее торжество.
Напряжение в зале нарастает На сцене в жалкой избе встречаются два ссыльных офицера, и разворачивается история шестнадцатилетнего изгнания отца Параши, Неизвестного. Одни в зале растроганы, другие возмущены: цензура права! Зачем давать такую пьесу на подмостках императорского театра? Зачем вызывать сочувствие к преступнику? Эдак мы дойдем до того, что и настоящих преступников миловать станем, в то время как всех этих смутьянов надо сгноить в крепостях и тюрьмах! Но большинство зрителей все-таки растрогано. В зале замелькали носовые платки, когда Параша, случайно узнающая о горестной судьбе отца, произнесла монолог
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
