Я взглянул на мать и постарался говорить спокойно:
— Знаешь, сколько нужно, чтобы открыть свое дело? Неужели ты думаешь, что я собираюсь этим заниматься, не разузнав все заранее?
— Да разве я это говорю? Но где ты возьмешь такую сумму?
— Тебе-то какое дело?
— Сынок, не забывай, она твоя мать!
По-моему, он говорит это лишь бы что-то сказать. Кстати, меня тошнит от этого его „сынка", что, он забыл мое имя?
— Никакого мне дела нет! — воскликнула она, подняв руки точно так же, как бывало в детстве, когда она меня в чем-нибудь уличала. Потом она хватала толстую веревку и надирала мне задницу. — Ты доживешь до сорока, ничего не узнаешь и все будешь рассуждать о том, как начать свое дело. Так кто же, по-твоему, ссудит тебя деньгами, хотела бы я знать?
— Не твое собачье дело!
Она схватила сумочку и вскочила.
— Феликс, сейчас же уходим отсюда! Он даже не знает, что такое уважение к родителям, и несет все, что хочет! Придет день, когда ты поймешь, что лучше бы послушался меня. Но ты не слушаешься, а потому и живешь в этой дыре, как старый черный холостяк. У тебя только одни родители. Не забывай об этом, когда будешь открывать свое дурацкое дело!
— Ну, ладно, ладно, Джерри, хватит! Фрэнклин, извинись перед матерью! — Отец пытался напустить на себя строгость, но я-то знал, что он притворяется. Его беда в том, что он всегда пытался слушаться ее.
— Не сейчас, папа.
— Прошу тебя, сынок.
— Она сама несет невесть что, и надо же было дать ей это понять.
— Моя обязанность научить тебя вежливости.
Я посмотрел ему прямо в глаза; меня так и подмывало сказать ему: „Ты не мог это сделать тридцать два года, разве у тебя хватит силенок сделать это сейчас?" Но мне не хотелось показывать ему, что он никчемный человек, тем более что мать не упускала случая дать ему это понять.
— Да, папа, это твоя обязанность, — сказал я. — Извини, — промямлил я, глядя в пол, этого было вполне достаточно; он поднялся. Сейчас он казался ниже. Он коснулся моей руки и пожал ее. Мать уже стояла в дверях.
— Почему бы тебе не приехать к нам с твоей подругой на какой-нибудь праздник? Мы были бы рады видеть тебя хоть два-три раза в год.
„Папа лучше знает". Черт побери!
— Я подумаю, папа, — ответил я, и он похлопал меня по спине.
Выходя, он нагнул голову. Мать помахала рукой, это означало, что она прощается. Я захлопнул за ними дверь и не стал провожать их вниз.
Я вез тачку с кирпичами, когда ко мне подошел прораб.
— Брось эти кирпичи, сынок.
Я поставил тачку и снял рукавицы:
— Что случилось?
— Да тут каменщики и бетонщики бузят из-за контрактов. Какие-то там пункты. Мы палец о палец не ударим, пока все не выяснится. Бумажная волокита.
— Ну и когда же мы начнем работать?
— Откуда мне знать. Может, сегодня, может, через неделю, может, через две. Что тут скажешь. Я свяжусь с парнем из „Сбывшейся мечты": он даст вам знать, когда выходить. А сейчас по домам. Отсыпайся несколько дней. Не вставай под „Доброе утро, Америка". — И он загоготал. Это, видите ли, шутка.
Спи допоздна. Вот так так. Я отправился в подсобку сменить ботинки. Там уже было двое наших парней из „Мечты".
— Это они нам мозги пудрят, — сказал один.
— Что ты мне об этом рассказываешь, — откликнулся я. — И говорят еще, что негры не хотят работать. Когда-нибудь я все им выложу начистоту, пусть поцелуют меня в задницу.
— А вы что, не знаете, в чем дело? — спросил второй.
— А в чем?
Тот только покачал головой.
— Нас купили с потрохами, а потом продали.
— Да что ты тянешь резину? — взорвался я, уже догадываясь, что к чему.
— Пошевелите мозгами, братцы! Кого вышибли? Нас. Черномазых. Они тебе лапшу на уши вешают насчет какого-то контракта, так это все — дерьмо собачье. „Мечта" сунула сюда слишком много таких, как мы. Вот они и бесятся, потому что мы стоим им кучу денег. Какого хрена платить нам по двенадцать-четырнадцать баксов в час, когда только свистни, и набегут „мокрые спины", китаезы и поляки. Они ни читать, ни писать не умеют, но за пять-шесть баксов в час готовы вкалывать. И еще счастливы будут! Ты об этом подумал?
Что на это скажешь? Вот из-за этой подлянки и хочется иногда убить кого-нибудь. Потому что чувствуешь себя совершенно бессильным. И главное, ничего с этим не поделаешь, никогда ничего не докажешь. Я швырнул рабочие бутсы и надел кроссовки.
— Черномазому нечего выпендриваться, не так ли, старина? — сплюнул второй, выходя из подсобки, и со всей силы хлопнул дверью, так что подсобка задрожала.
Если бы я мог делать что-нибудь еще и получать за это такие же деньги, видит Бог, я бы не задумался ни на секунду. Но главное, что у меня есть — это физическая сила, а чтобы таскать кирпичи или рыть котлован, диплом колледжа не нужен. Нужно только одно — крепкие мускулы. Мне кажется, я слышу, как они переговариваются:
— О, этот ниггер настоящий Поль Беньян. Давайте возьмем его.
Я натянул бейсбольную шапочку, бросил парню „пока!" и вышел. В метро, казалось, были одни черные, злые на весь мир. Я, наверное, ничем от них не отличался.
О, Господи! В следующую пятницу у Зоры день рождения. Конечно, я дал ей деньги на пианино, но я еще ни копейки не давал на еду, не говоря уж об оплате квартиры. Я должен был помочь ей с этим пианино. Она теперь каждый вечер занималась. Вот что значит любить свое дело. А вот я люблю слушать ее пение. Будто каждый вечер дома концерт. Я бы хотел сказать, что мы живем вместе, но пока это неофициально. Вообще пора что-то предпринимать: смешно платить за комнату, где я почти не бываю.
Мне очень хотелось купить ей что-то хорошее на день рождения. Не какую-нибудь дешевку, ведь она прекрасно разбирается в вещах. Вынув из кармана все свои деньги, я насчитал восемнадцать долларов. Что, скажите пожалуйста, может купить мужчина на эти гроши? Но я не хотел закрывать свой счет в банке, во всяком случае сейчас. Черт побери! А я-то надеялся в пятницу положить в банк еще немного денег. За фантазии денег не платят, это уж как пить дать.
Вместо того, чтобы ехать домой, то есть к Зоре, я решил отправиться в „Наконец свободен", контору вроде „Мечты", но передумал. Была уже четверть девятого, а если ты действительно хочешь найти работу, туда надо приехать хотя бы к семи, чтобы попасть в команду. Черт! Зора уже наверняка ушла. Как я понял, уроки требуют большой подготовки. Я знаю одно: замечательно, если женщина, с которой ты связан, занята чем-то настоящим, а не повседневной мурой. Да, что ни говори, а будущее ее строится на твердом фундаменте.
Ну, а я?
Что-то надо делать, но что? Выйдя из метро, я пошел бродить по улочкам, куря одну сигарету за другой, но легче мне не становилось. Зайдя в винный магазин, я купил полпинты, одним словом, „Джека Дэниэла". Душа чего-то просила. Я продолжал шататься, время от времени прикладываясь к бутылке. У меня не было никакого выбора. Свернув на свою улицу, я вошел в дом и стал подниматься по лестнице. Из комнаты Лаки доносилась музыка, и я постучал к нему.
