Тулумбасов, наголо обритый, сутулый, широкоплечий, будто навечно согнувшийся над столом, где были разложены карты, схемы, сводки, встретил Колыванова холодно. Фамилию он вроде бы и не расслышал, взгляд сразу отвел. Перелистал поданные документы, прочитал автобиографию и тогда поднял на Колыванова глаза. Они оказались серыми, острыми. Тулумбасов встал, и оказалось, что он очень высок. Плечи распрямились, на губах появилась улыбка. Загудел басом:
— Позвольте, позвольте, какой Колыванов? Тот?
Борис Петрович изумленно глядел на начальника, не понимая, что это за определение «Тот?». «Тот», которого гнать надо? Который на ноги наступает?
А Тулумбасов все глядел неотрывно, теперь лицо его было серьезным, хмурым.
— Отвечайте же, тот или не тот? — уже строго спросил начальник.
— Смотря по тому, какой «тот», — не выдержав, усмехнулся Колыванов.
— Ну, уральский? Который трассу разрабатывал?
— Тогда тот, — не пряча усмешки, ответил Борис Петрович.
— Но как же так? Я же только сегодня распорядился разыскать вас! Вы тут в министерстве и сидите?
— Нет. Приехал с Южного направления. Вызова не получал.
— Я так и думал. Никак вам нельзя в министерстве сидеть. Ну, очень рад! — Тут начальник, протянув руку, сжал пальцы Колыванова так, что они склеились, и сказал уже другим тоном: — Садитесь, будем разговаривать! Я все ваши докладные читал. Теперь рассказывайте!
— Что рассказывать? — спросил Колыванов, все никак не попадая в тон и темп разговора.
— Все, что вы думаете о новой дороге.
Так начался пристрастный допрос Колыванова, начисто изменивший его судьбу.
В кабинет заглядывали сотрудники, но Тулумбасов свирепо косил глазами, махал рукой, и люди немедленно исчезали. Разговор этот окончился только вечером. Тут Тулумбасов вспомнил, что не обедал, но собеседника не отпустил, увез с собой в гостиницу.
На следующий день Тулумбасов отправил Бориса Петровича на Урал. Должность была определена сразу: начальником второго участка, туда, где потруднее.
Главный инженер строительства узнал об этом уже после того, как Колыванов приземлился в Красногорске. И вот сегодня они встретились…
Охваченный смутными воспоминаниями. Колыванов и не расслышал, как Тулумбасов сказал:
— Слово для внеочередного заявления имеет товарищ Колыванов…
Сосед тронул Колыванова за плечо.
Колыванов сразу почувствовал какое-то недовольство среди слушателей. Может быть, уже устали, может, Барышев успел предупредить подчиненных, какой вздорный и беспокойный человек вошел в коллектив. Только ровное внимание Тулумбасова успокаивало. Бритая его голова, казалось, посверкивала в лучах лампы, лицо оставалось напряженно серьезным, точно он заранее знал, что Колыванов сообщит нечто важное. Недаром же он так быстро согласился на вылет Колыванова сюда, на совещание.
7
Он вдруг почувствовал огромное облегчение: его враждебное настроение к Барышеву, к Екатерине куда-то исчезло, словно медленно отодвинулось вдаль.
Произошло это в тот самый миг, как он встал, чтобы начать свою речь. В сущности это было правильно. Ведь он должен говорить о таких делах, которые значили куда больше, чем тоска, любовь, ревность.
Такие внезапные прозрения Колыванов испытывал и раньше. Все личное, горькое, неприятное вдруг как-то забывалось, становилось далеким, он не мог думать ни о чем другом, кроме того, что могло помочь делу.
Это не означало, что позже он не испытывал сожаления о том, что не бил противника его же оружием, если противник бывал подл или груб. Но, даже и сожалея, он все равно понимал, что отравленное оружие применять не будет. Это только в злых мыслях хорошо — видеть поверженного и растоптанного врага и наполнить в честь победы чашу, сделанную из его черепа. На самом же деле, подойдя к источнику, лучше взять воду в пригоршни.
— Я должен высказать несколько соображений о предложенном варианте трассы второго участка, — начал он ровным, немного глуховатым голосом, который, однако же, был слышен отчетливо.
— Изыскатели, проводившие эту работу в очень сжатые сроки, проложили трассу вдоль берега реки. В результате она удлинилась больше, чем на сто километров. Выбрав свой вариант заранее, изыскатели, так сказать, подпали под его власть и не произвели никаких разведок по прямой. Проведенная ими аэрофотосъемка не может служить доказательством правильного выбора трассы, так как речь идет о таких районах Урала, которые вообще исследованы мало. А между тем показания аэрофотосъемки о том, что на прямой лежат Колчимские болота и горный хребет Нима, послужили главной причиной выбора надречного варианта трассы…
Он сознательно строил свою речь так, чтобы не задевать Барышева и Екатерину, которые, собственно говоря, несут главную ответственность за предложенный вариант. Это они поленились обследовать прямую, они испугались леса, болот и гор, они нагромоздили в своем варианте дамбы по берегу реки, туннели в тех местах, где река разрезала горы, обводы там, где начинались карстовые земли Ветлана. Они считали, что нашли самый простой вариант, ведь по реке можно доставить строительные материалы! А может быть, в глубине души Барышев до сих пор не верит, что Красногорская трасса на самом деле будет проложена, — написал же он когда-то статью, доказывая нерентабельность новой дороги… Колыванов давал им, Барышеву и Екатерине, возможность исправить прошлую ошибку, — пусть будет мир ради дела!
— К сожалению, на прямой действительно горы и болота, — равнодушно сказал Барышев.
— Но горы на прямой прорезаны ущельями, — возразил Колыванов. — Болота, которые так испугали изыскателей, имеют характерную уральскую особенность — это согра, то есть заболоченное плато, воды которого можно сбросить при помощи самых примитивных осушительных работ, а подошва таких болот, как показывает практика геологических изысканий, чаще всего состоит из твердых скальных пород…
Колыванов все еще говорил спокойно, хотя равнодушное презрение Барышева было достаточно обидным. Тулумбасов внимательно смотрел на главного инженера.
Екатерина быстро передала Барышеву записку. Тот прочел ее и поднял глаза на Колыванова. Борис Петрович вдруг почувствовал себя бесконечно усталым, словно долго-долго убеждал всех в своей правоте и не добился ничего, кроме оскорбительного недоверия. Он кашлянул, чтобы замять неловкую паузу, и глухо сказал:
— Я просил бы разрешить мне произвести разведку прямой. Предложения представлены мной в письменном виде…
Он сел, пряча глаза, чтобы не видеть улыбок, какими, как ему казалось, обмениваются сейчас Екатерина и Барышев, а может быть, и все остальные. Эти остальные, должно быть, думают о нем: «Ай да синица, хотела море зажечь, ан и спичкой чиркнуть не умеет!» Он ждал, когда кто-нибудь выскажется, чтобы уловить, как принято его предложение. Ведь здесь есть опытные железнодорожники, которым Барышев и его мнение не указ. Однако все молчали, и молчание это затягивалось. Наконец Тулумбасов сказал:
