Но на «планерку» пришли и сторонники Колыванова. Словно бы случайно заехал секретарь райкома Саламатов и привез с собой председателя исполкома. И «планерка» сразу пошла спокойнее. Все знали, что Саламатов горой за Колыванова. По колывановскому проекту дорога должна была связать все предприятия, возникающие в тайге. Даже будущие станции назывались по проекту: «Алмазная», «Медный», «Дикая», «Чувал», «Железногорск». Барышев хотел оставить в стороне от дороги и Медную и рудники Чувала.
Чеботарев был в самом свирепом настроении. Его поражало и огорчало видимое благодушие Колыванова. Неужели начальник не видит, что на него все смотрят, как на жертву? После окончания «планерки» Чеботарев даже не стал дожидаться Бориса Петровича и ушел один, услышав, как Колыванов о чем-то разговаривает с Саламатовым да еще посмеивается. Нашел время шутки шутить!
А Колыванов, видно, заговорился с секретарем райкома. То ли к нему домой заходил, то ли в райкоме засиделся, только вернулся очень поздно. Пришел веселый, что-то пытался напевать, хоть ни слуха, ни голоса у него но было. Чеботарев сердито захрапел в своей комнате, чтобы выразить свое неодобрение. Но уж после этого притвориться проснувшимся и спросить, что такое веселое посулил Борису Петровичу Саламатов, стало неудобно.
Утром же было не до разговоров. Наскоро позавтракав, Чеботарев отправился снаряжать отряд. Колыванов зашел на минутку в контору и опять застрял там, будто муха на липкой бумаге, столько оказалось дел в последнюю минуту. Выступление отряда задерживалось, как ни стремился Чеботарев организовать все по-военному.
Получилось, что отряд покидал город отдельными группами. Сначала ушел оленный обоз с инструментами, продуктами, оборудованием. Следом за ним двинулись Колыванов и старик Лундин, чтобы обогнать погонщиков оленей на повороте, где начиналась прямая. А Чеботарев все еще улаживал какие-то недоразумения с лесорубами, с кладовщиками, с начальником снабжения. На пожарной каланче уже пробило двенадцать, а Чеботарев, взволнованный, потный, злой, продолжал подписывать расписки и накладные.
Он первым увидел самолет, который шел на посадку. Прервав спор с начальником снабжения, он долго пытался сообразить, кто же это может прилететь. И, наконец, решив, что ждать чего-либо, кроме новых неприятностей, нечего, быстро вышел на улицу.
Улица была пуста. К приземлившемуся самолету со всех ног бежали ребятишки. Чеботарев решительно повернул в парму и зашагал упругой злой походкой. Он не смотрел под ноги: злому, как и пьяному, земля расстилается ковром. Начальник снабжения, что-то крича, побежал за ним вслед, но Чеботарев только повернулся вполоборота:
— Делай как я сказал! — И снова зашагал той же легкой стремительной походкой. Если самолет привез какую-нибудь неприятную для Колыванова весть, пусть она сама и догоняет начальника. Не хочет Чеботарев передавать ее…
На окраине города он обогнал лесорубов. Они шли медленно, развалистой походкой, какой ходят привыкшие беречь свои силы для тяжкого труда люди.
Лесорубы беззлобно посмеялись над ним, что шибко бежит, будто в лесу ждет теща с пирогами, но Чеботарев не ответил на шутку.
Через час он обогнал оленных людей, расположившихся отдохнуть на ягельнике возле горы. Их передвижение зависело от того, где находятся пастбища, а ягельники в этих лесистых местах были разбросаны редко, нужно было запоминать их все и заранее обдумывать маршрут переходов. Чеботарев мельком оглядел стоянку, костры, которые горели бездымно, — комары и гнус уже спрятались под кору деревьев и не тревожили людей, наступила настоящая пора для долгих переходов и кочевок, — и торопливо прошел мимо. Наконец Чеботарев нагнал и Иванцова, уже получившего последние указания. Он вместе с вешильщиком находился там, где Колыванов свернул с трассы, оставив первый сигнальный знак.
Все их действия были заранее обусловлены. Впереди, начерно выбирая трассу, пойдут Колыванов, Лундин и Чеботарев. Труднее всех будет, конечно, Чеботареву, потому что ему придется тащить на плечах, кроме мешка с продуктами, еще и теодолит. Но Чеботарев был не очень огорчен этим. Кто-нибудь же должен нести его!
Остановившись возле Иванцова, чтобы забрать у него теодолит и покурить на прощание, Чеботарев увеличил свой и без того порядочный груз еще и плащ-палаткой, которую без стеснения забрал у инженера. Да и то сказать, Иванцов может еще суток двое возвращаться на ночлег в город, а они уже оторвались от жилья, и впереди долгий и небезопасный путь…
Переложив вещи поудобнее, чтобы теодолит не мешал, подвязав сверху палатку, Чеботарев кивнул молодому инженеру и зашагал вперед, руководствуясь свежими пролысинами, оставленными на деревьях Лундиным. Теперь он находился в настоящем лесу, можно было подумать обо всем, как всегда думается в одиночестве. И Чеботарев невольно замедлил шаги, ощутив непривычное для него величие леса. Казалось, что все заботы и дела отодвинулись куда-то в вечность, стали мелкими, незначительными по сравнению с этой тихой жизнью леса, который стоял здесь тысячелетия, не меняя своего облика, тогда как самая деятельная человеческая жизнь измеряется каким-нибудь полувеком.
Чеботарев смотрел на огромные деревья, похожие на колонны, подпирающие небеса. Почва была глубоко погребена под толстым слоем умершей и опавшей хвои. Только в тех редких местах, где прошелся топор дровосека, виднелась листва, теперь уже пожелтевшая, но все-таки напоминавшая Чеботареву родные лиственные леса. Здесь же возвышались странные оголенные стволы, только на самой вершине были ветви, уже лишенные игл.
И Чеботарев понял, что идет по лиственничному лесу, в котором сам воздух был пропитан запахом смолы и эфира. Лес не поглощал звуков, а, наоборот, усиливал их до такой степени, что иногда трудно было понять, шумит ли ветер в дупле дерева, шаги ли это большого зверя, голоса ли каких-то странных птиц или животных…
Вот показались ели, с которых свисали чуть не до земли зеленые волосища, и деревья эти были похожи на крестьян-бородачей. Ветер развевал длинные бороды.
А вот черные гордые головы кедров. Эти деревья Чеботарев сразу узнал. Они росли и в городе, их не вырубали ради орехов и красоты.
Еще дальше, возле затесанной лесины вдруг выглянула красная рябина, неизвестно как попавшая в этот черный лес.
Вдруг он услышал чей-то крик, но никак не мог разобрать, чей это голос — мужчины или женщины. Лес изменял звуки, и временами казалось, что это вовсе и не человеческий голос, а просто какая-то лесная птица-пересмешник дразнит одинокого путника. Но вот раздалось уже совсем близко:
