В 1936 году на первых Менделеевских чтениях в Москве едва ли не самым запомнившимся был доклад новоиспеченного нобелевского лауреата Фредерика Жолио-Кюри. Шла (взглянем на циферблат наших атомных часов) 50-я минута с момента объявления часовой готовности, и в научном докладе прославленного физика промелькнуло нечто такое, что даже по меркам склонной к безумству ядерной физики отдавало некоторой литературщиной. Сказал же ученый следующее:
"…Мы должны с опасением предвидеть последствия катастрофы космического порядка. Астрономы иногда наблюдают, что звезды средней яркости внезапно разгораются. Такое внезапное возгорание звезды вызывается, может быть, превращениями взрывного характера, которые предвидит наше воображение. И если когда-нибудь исследователь найдет способ их вызывать, то не попытается ли он сделать опыт? Думаю, что он этот опыт осуществит, так как исследователь пытлив и любит риск неизведанного"[22]. Такое вот раннее оповещение…
А время шло неумолимо. В 1937 году умер Резерфорд. И эта смерть в точности совпала с переходом стрелки атомных часов в последний десятиминутный сектор.
Сразу после объявления десятиминутной готовности (в 1938 году) произошли два события, резко ускорившие и без того плотно спрессованный график атомной гонки. Из Германии эмигрировал в США последний из "стартовой" команды (официально еще не укомплектованной) — Энрико Ферми, увозя с собой самые свежие впечатления о гитлеровском режиме и его приготовлениях к войне. А оставшиеся в Германии физики Отто Ган и Фриц Штрассман открыли необычный эффект: ядро урана способно делиться при бомбардировке его нейтроном.
Сколько я не читал книг, посвященных описываемым событиям, любой автор — склонный к журналистскому "накручиванию" или бесстрастно придерживавшийся фактов — в этом месте не удерживался от подчеркиваний. Сейчас можно со всей определенностью судить, что эффект от сообщения об опытах Гана и Штрассмана произвел впечатление взорвавшейся бомбы. В свете последующих событий метафору можно понимать буквально.
О бомбе задумались физики, эмигрировавшие из рейха и осевшие кто в Англии, кто в Америке. О бомбе, вероятно, задумался и Жолио-Кюри в пока еще не оккупированной Франции. О бомбе задумался и Курчатов… Впрочем, говоря о "задумавшихся", я перескакиваю через год — но ведь это всего минута на атомных часах!
Правда, открытие немецких физиков (его вскоре повторили их соотечественники Лиза Мейтнер и Ганс Фриш) пока не высветило во всем блеске проблему бомбы — страшно представить, что на нее обратили бы внимание обычно близорукие в научных вопросах нацистские главари. Однако оно открыло дорогу цепной реакции событий, покатившихся дальше как под горку — и скоро лавину уже было не остановить.
Если мир науки только вступал в период откровений, то авторы научной фантастики и их верные читатели к этому моменту ничему не удивлялись.
"Никто еще не открыл секрета атомной энергии… Но в одном вы можете быть совершенно уверены: тот, кто его откроет, уже живет среди нас. Его статьи и результаты экспериментов регулярно появляются в научной периодике; имя его известно"[23].
Примерно такими уверенными словами возбуждал интерес читателей редактор американского журнала научной фантастики, вышедшего в июне 1938 года. Редакционная статья, откуда взята цитата, называлась "Фантастическая литература", журнал — "Эстаундинг сайнс-фикшн", а имя редактора было Джон Кэмпбелл.
Досье по теме "Атомные часы":ДЖОН В. КЭМПБЕЛЛ-МЛАДШИЙ
1910–1971
Американский писатель-фантаст и редактор. Окончил Массачусетский технологический институт и университет Дюка (по специальности — физик). Дебютировал в научной фантастике в 1930 г. Возглавил журнал "Эстаундинг сториз" (впоследствии "Эстаундинг сайнс-фикшн", "Аналог") в 1937 г. и был его бессменным редактором до самой смерти. Назван американской критикой "соавтором всех авторов", дал путевку в литературу признанным ныне писателям-фантастам — А. Азимову, Р. Хайнлайну, Т. Старджону, Л. Дель Рею, А. Ван-Вогту, С. де Кэмпу, Д. Уильямсону, К. Саймаку, Г. Каттнеру и К. Мур.
Фигура Джона Кэмпбелла-младшего — это священная статуя в храме, место поклонения целых поколений американских фантастов.
О нем ходят легенды, и это неудивительно. Кэмпбеллу американская научная фантастика, вероятно, более чем кому-либо, обязана своим расцветом в 40 — 50-е годы. Прорыв заграждений "литературного гетто", где жанр пребывал как бы в добровольном заключении, совершили его ученики, все те, кто поименован в досье. Но тем значительнее заслуга "папы Кэмпбелла", ведь это он собрал их под одной крышей, обучил и духовно направил.
Кэмпбелл, в частности, заложил тенденцию знакомить своих читателей не только с новинками научной фантастики, но и с последними данными науки, с новостями политики. С его приходом к редакторскому рулю "Эстаундинг" превратился в орган, который мы бы сегодня назвали журналом научно-художественным и общественно-политическим.
Лозунг, в скором времени прочно укрепившийся на обложке журнала, прямо под названием "Научный факт — научная фантастика", не просто рекламный прием для завлечения читателей. Это была политика журнала.
"Крестный отец" большинства сегодняшних классиков американской фантастики был фигурой противоречивой. Он мог в своих редакционных статьях (а они успешно конкурировали с печатавшейся рядом фантастической прозой) едко пройтись по адресу многих социальных институтов Америки, но в целом за свои политические взгляды был единодушно отнесен к "правым". (И в общем справедливо: в тех же статьях проскальзывали расистские нотки, специфическое чувство презрения ко всему неамериканскому.) Мог со страстью, достойной лучшего применения, пропагандировать очевидную чепуху — так называемую "машину Дина", еще один вариант вечного двигателя. А в другой раз выдвигал поразительные по силе догадки, диктаторски требовал от своих авторов обязательного просчета социальных последствий того или иного фантастического изобретения.
Такая была личность. Во всем: в словах и поступках, как вспоминают сегодня его "птенцы", Кэмпбелл был шумным, бескомпромиссным, увлекающимся. И если мы говорим о расцвете атомной темы в американской журнальной фантастике накануне Хиросимы, то это, несомненно, заслуга Кэмпбелла. В его школе получали первые уроки научной грамотности те, кто впоследствии сам станет наставником новых поколений писателей-фантастов.
В 1938 году Кэмпбелл только-только открыл двери своего журнала атомной фантастике. И уже в то время читатель "Эстаундинг" мог, к примеру, познакомиться с миром, пережившим ядерную войну "ценою" человечества: Землю населяют мутировавшие разумные обезьяны и псы. К автору — в то время дебютанту, — Лестеру Дель Рею, я еще вернусь…
6 минут до взрыва (1940 год). Эти последние доатомные минуты окончательно перепутали науку, политику, научную фантастику. Все сплелось в один клубок событий и идей. Две независимые дорожки, одна из которых вела к началу атомной эры фантастику, а другая — атомную физику, сошлись в одну. И теперь этот странный союз "научная фантастика — научный факт" был нерасторжим.
Начало второй мировой войны и разом прекратившая поступать из Германии научная информация об успехах атомных физиков тревожным набатом прозвенели для тех, кто имел голову на плечах. Если до 1939 года мало кто из физиков думал об атомной бомбе, то теперь перспектива ее тайного изготовления в рейхе побуждала думать. И действовать, действовать — не по атомным часам, по самым обычным счет мог пойти на дни, часы, минуты!
Оставалось семь минут до взрыва…
Лео Силард обосновал возможность цепной ядерной реакции (деление урана), которая самоподдерживала бы себя; эту мысль независимо подтвердили Ферми и Жолио-Кюри. В марте 1939 года солидный британский научный журнал "Нейчур" опубликовал статью Жолио-Кюри (в соавторстве с Г. Холбаном и Л. Коварским), название которой уже намекало на военное использование новейших данных физики: "Высвобождение нейтронов в ядерном взрыве урана". Если говорить о научной литературе, то "взрыв", кажется, упомянут впервые.
А ровно за месяц до начала войны Силард приехал к Альберту Эйнштейну и без обиняков предложил использовать весь авторитет автора теории относительности, чтобы начать работы по атомной бомбе.
Исторический разговор Силарда и Эйнштейна не единожды описан в литературе[24], и я напомню лишь некоторые его важные детали.
Силард не сомневался, что Европа — на пороге войны. Но больше его тревожило другое: Европа одновременно на пороге величайших открытий в физике, обязанных своим рождением ученому, сидевшему напротив, — Эйнштейну. И еще венгерского физика взволновала странная статья, появившаяся в английском журнале "Дискавери". Номер был сентябрьский, но по традиции был разослан подписчикам до поступления в розничную продажу.
