Однажды утром они решили выйти на прогулку по утесам, по тропе, которая ведёт через заросли сосен и миртов и на расстоянии трёх километров от Эмплоса достигает белоснежных фрагментов храма Кано, разбросанных в подлеске под очищающим светом солнца. Они говорили о своей работе, и Шпиндер сожалел о скептицизме, с которым научные круги, и даже некоторые из его собственных коллег, встречали новости, касающиеся фактов, которые были пока ещё необъяснимы, но которые он уже доказал экспериментально. Когда они были на расстоянии броска камнем от руин, Альтенхауэр прервал его, чтобы заметить, что больше двух тысяча лет назад, на этом самом месте, где они гуляли, Гераклит и Теэтет вели известный диалог, увековеченный Платоном.
Взяв своего друга за руку, как будто желая воссоздать сцену, с иронически театральным жестом он продекламировал ключевое предложение диалога: «Но если тебе, о Теэтет, придётся увидеть среди миртов ягоду, белую, словно жемчуг, и угловатую, как куб, отверг бы ты её с презрением и отвращением как ужасную прихоть природы, или взял бы её с радостью и благодарностью, как божественный дар Таумаса?»[30] И в этот момент Шпиндер грубо стряхнул руку Альтенхауэра со своей руки, сошёл с дорожки и стал настойчиво прокладывать путь сквозь плотный подлесок, пока не достиг большого куска белого мрамора, возможно, блока колонны, который лежал, почти целиком скрытый от взглядов примерно в десяти метрах от дорожки. Там он остановился, наклонился и, почти подавив эмоции, позвал своего друга. Когда Альтенхауэр присоединился к нему, взволнованный тем, что же, спрашивается, случилось, Шпиндер указал на два странных чёрных растения не больше двадцати сантиметров высотой, которые стояли вертикально, словно маленькие бронзовые статуи посреди крошечной прогалины, в маленьком круге голой земли среди колючего кустарника.
Дул слабый морской бриз, напоенный ароматами морских водорослей и тимьяна, и самые длинные ветви сосен колыхались, а листья кустарников трепетали; но два маленьких растения оставались совершенно неподвижными, бросая ярко окрашенную и необычно светящуюся тень на обожжённую солнцем глинистую почву. Всё было так, словно лучи солнца чудесным образом проходили сквозь них, как сквозь призму, отбрасывая на землю не тень, а радугу.
Удивление охватило этих двоих мужчин, и некоторое время они стояли там, таращась в беспомощном безмолвии. По опыту Шпиндер знал, что растения распадутся в пыль при первом контакте, поэтому он решил возвратиться в Эмплос и привезти фотографическое оборудование.
Будучи не в состоянии оторвать свои мысли от удивительного видения, свидетелями которого они только что были, они оба шли молча. Внезапно Альтенхауэр остановился. Какая экстраординарная интуиция, спросил он, вела Шпиндера к тем растения, которые были полностью скрыты при взгляде с дорожки? Биолог улыбнулся и сказал: «Я польщён вашим высоким мнением относительно моих способностей, но в то же время я достаточно удивлён вашей бесхитростностью. Вы непременно должны знать, что в этом не было ничего удивительного. Лозоходец верит в движения лозы, но правда здесь в том, что помимо знания он имеет исключительно чувствительную реакцию на некоторые естественные вещи: цвета, запахи, виды почвы, формы растений, все вещи, которые обретают окончательные тонкие черты своей природы из-за присутствия воды под почвой. Словно лягушка с инстинктивным восприятием водоёма на расстоянии нескольких миль, он подсознательно различает разницу оттенков и размера, который были бы неощутимы для нас. И здесь же заключена истина для археолога, который „интуитивно чувствует“ скрытый под землёй храм под совершенно обычным вспаханным полем, и для ботаника, который „интуитивно чувствует“ присутствие параллельного цветка среди тысячи нормальных растений. Они оба считывают знаки, которые мало-помалу, путём постоянной привычки к специализированному наблюдению, выстраиваются на самых глубоких уровнях памяти. Там они лежат в состоянии готовности, ожидая времени, когда специфическая комбинация автоматических аналогий вызовет образы, давно забытые и теперь вспомненные с мгновенной чёткостью».
Открытие на утёсах мыса Антонозиас двух Parensae parumbrosae, которые Шпиндеру благодаря новому патентованному процессу удалось абсолютно успешно переместить в свою лабораторию в Хеммюнген, было публично освещено в самом последнем номере «The American Botanist». Это был первый случай, когда авторитетный орган Американской Ботанической Ассоциации, которая традиционно интересуется только обычной ботаникой, на самом деле открыл свои страницы для явления параллельной ботаники. Свидетельства Альтенхауэра относительно обстоятельств находки, описание самих растений и, прежде всего, явление цветной псевдотени, которая была отлично видна на фотографиях Шпиндера — всё это вызвало большую сенсацию в научных кругах. Даже сегодня, через несколько месяцев после того, как появилась эта новость, средства массовой информации всё ещё посвящают довольно много времени и места этому событию.
Одной из первых газет, обсуждавших эту историю, была греческая ежедневная «Omonia», которая взяла интервью у профессора Спироса Родоканакиса, профессора ботаники в Афинском университете. Этот старый ботаник известен афинянам за свои провокационные нападки на то, что он называет «вторжением причины». Несколько лет назад его ядовитый сарказм не обошёл даже полковников[31], которые по некоторым причинам, лучше известным им самим, предпочли закрыть глаза на яростные нападки на их режим, который профессор начал на страницах «Botanika».
Но яростные споры и противостояния, продолжаемые Родоканакисом, чаще закрывают больше дверей, чем открывают. Он часто невольно становится рупором для тех, кто во имя традиции, мудрости, и своего рода свободы, которая никогда не очерчена достаточно хорошо, упрямо отказывается выпускать густой пар своего собственного душевного status quo. И так же было в случае короткого интервью, которое он дал афинскому ежедневнику.
«Сейчас модно, — сказал он, — клеймить средства массовой информации за дьявольский способ, которым они создают ложные потребности и, соответственно, вносят вклад в распространение маниакальной страсти к потреблению. Но, если экономящие силы электрические прибора и небольшие семейные автомобили могут атрофировать наши мускулы, есть, по моему мнению, гораздо более серьёзные, более реальные и более неминуемые опасности, угрожающие выживанию человека. Распространители так называемой скрытой рекламы — это просто нетерпеливые владельцы магазинов по сравнению с теми, кто от имени культуры и научной информации загрязняет наше сознание и интеллект идеями, у которых не может быть никакой другой цели, нежели положить конец нашей уже хилой способности отличать восприятие от фантазии, реальность от вымысла и правду от лжи. Эти господа цинично продали нам телепатию, альфа-лучи, летающие тарелки, умственную деконцентрацию, иглоукалывание, лох-несское чудовище, вилки, согнутые силой воли, и чёрный ящик. Эти охотники за привидениями в несуществующих лабораториях теперь, кажется, обнаружили в растительном царстве те антропоморфные качества, которые сам человек стремительно теряет: способность чувствовать радость и горе, реальную любовь к искусствам, ненависть к тирании, и даже использование понятного языка. Нам говорят, что мы можем безопасно и тайно нанять камнеломку, чтобы шпионить за нашими неверными супругами. Они поощряют нас играть Унго и kalamatiano, чтобы заставить розы стать более роскошными и ароматным. Они предлагают нам цитировать поэмы Верлена, чтобы оживить увядшую аспидистру в приёмной парижского дантиста. И они уверяют нас, что, если голос Джильолы Чинкетти заставляет герани вянуть, голос Ренаты Тибальди делает их стебли крепче.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
