Читаем без скачивания Парящие над океаном - Вадим Чирков

Гость отыскал все же в своем забытом словаре нужные созвучия. Он вдруг — переводя глаза от черно-белого телевизора на хорошо накрытый стол — спросил:

— А клад, который мы спрятали с Мойше на чердаке, ты нашла, Молка?

— Какой клад?!

Все пять пар глаз уставились на дядю Израиля…

Новый дядя Миша покосился на меня. Я слушал.

— В этой семье, — продолжил он удовлетворенно, — если когда-нибудь произносили слово "клад", то оно было из "Острова сокровищ" писателя Стивенсона. За этот клад, если вы помните, перестреляли человек двадцать…

После вопроса дяди Израиля в семье начался очень интересный разговор. Я не Стивенсон, я вам его не передам, скажу только, что 80-летняя бабушка Молка в это время вдруг стала что-то беспрерывно шептать на идиш и качать головой, как китайский маятник.

Поля, так звали приемную дочь, спросила:

— Что ты все качаешь головой, мама?

— Я боюсь, что из-за этого клада, будь он неладен, меня могут послать в Сибирь.

Старушка продолжала качаться, но на нее уже не обращали внимания. Все, забыв о вине и закусках, говорили о том, как — как? как? — можно в наше время пройти на чердак чужого дома и достать там сверток с драгоценностями — дядя Израиль, оказывается, хорошо запомнил, куда они с Мойше его спрятали.

Жена американца все интересовалась у мужа, отчего это семья так переполошилась, но он от нее только отмахивался.

В маленькой комнате на пятом этаже пятиэтажного дома разрабатывались детективные сюжеты, один другого круче. Распределялись роли. Дядя Израиль в ажиотаже вспомнил даже язык, на котором он говорил до 1940 года. Зять заговорил на английском. Поля и ее дочь курили сигарету за сигаретой. Американка все сильнее куталась в шаль. Правнучка бабы Молки играла на диване с куклой.

Договорились: американца переоденут в местные одежды и он будет изображать старого кишиневского печника, специалиста по печам и трубам. Зять — представитель ЖЭКа. Они должны осмотреть печную трубу на предмет ее целости и во избежание пожара. Пожар, напомнили дяде Израилю, на румынском incendiu, труба — hogeac, печь — sobe. Это чтобы вас, не дай бог, не приняли за американского шпиона. Документ из ЖЭКа они напечатают на чистом листе с печатью, запас которых был на всякий случай у Поли. Но что делать с человеком, а то и двумя, что наверняка увяжутся с комиссией на чердак?

Тут нашлась роль для самой Поли, которая, объяснил зять, способна говорить ни о чем целыми сутками. Она заговорит — желательно еще внизу, до лестницы на чердак — ненужных свидетелей на те полчаса, что понадобятся на поиски клада.

Уф!

Когда обо всем договорились и когда дядя Израиль и Поля приняли по ложке корвалола, а старенькую наследницу неожиданного богатства отправили спать, назначили срок операции: она должна начаться, когда американский бизнесмен обрастет седой щетиной, чтобы больше походить на кишиневского печника. Зять за это время изучит подходы к объекту. Старая одежда в доме найдется: мудрая бабушка Молка любила повторять: "Кто не имеет ношеного, тот не имеет нового".

— Что вам сказать! — знакомо подвел итог мой новый рассказчик. — Что вам сказать!.. Операция была готова. Она была разработана до мелочей, но ее участники почти не спали по ночам, хотя что, скажите, за сложность — попасть на когда-то собственный чердак и взять там некий пыльный сверток, тоже вроде бы собственный…

Маялся в гостиничном номере дядя Израиль, трогая седую щетину на щеках и видя перед собой только чердак и их двоих, Мойше и себя, прячущих сверток за балку. За какую, кстати, по счету — за шестую от двери или за седьмую? И он покрывался холодным потом. А его старенькая жена всплескивала ручками и говорила:

— Израиль, ты сейчас похож на банкрота! Тебе не поверит ни один солидный человек!

Нервничал зять, представляя уже встречу с капитаном, предположим, милиции, который будет обвинять его… в чем? Да, в покушении на государственную собственность: все клады принадлежат государству! Поля раскладывала пасьянсы и курила. Ее дочь была на работе и мы не знаем, давали ли ей там время на нервы. Бабушка Молка все качала и качала головой, и Поля (она-то и рассказала мне всю эту историю) начала уже беспокоиться за нее.

А город жил в это время своей жизнью. Ходила по главной улице праздная молодежь, выискивая свои "половинки". В ресторане "Кишинэу" наяривал оркестр и Боря Шор — вы случайно не знали его? — пел наперсточникам, кидалам и щипачам с вокзала про "миллион алых роз", про то, что "жизнь невозможно повернуть назад, еврея ни на миг не остановишь…" и про "атамана, с которым не приходится тужить", — за "атамана", кстати, вскорости весь оркестр разогнали. В республиканской типографии линотиписты набирали из металлических строк газетную полосу, пристукивая строки деревянной ручкой шила и набирая заголовки отдельными литерами; в полосе все было в зеркальном отражении, но линотиписты читали ее, как первоклассник читает букварь.

— Смотри-ка, Ион, — сказал один из наборщиков, — кто-то опять пролетел.

— Где?

— Да вот, на четвертой полосе, внизу.

— У-тю-тю-у-у!

И вечер пошел дальше — то праздными шагами молодежи, то полупьяными — наперсточников, кидал и щипачей в ресторане, то он цокал копытами конной милиции, то постукивал деревянными ручками шильцев, вбивающих металлические строки в газетную полосу…

— Что вам сказать! — повторил новый дядя Миша. — Что вам сказать!.. Зять пришел со своей работы и сказал теще: "Успокойтесь, Полина Ароновна, вам завтра никому не придется заговаривать зубы! И позвоните дяде Израилю, чтобы он побрился. Читайте!"

Поля отложила карты, взяла газету, которую ей кинул зять, и стала читать заметку на четвертой полосе "Советской Молдавии". Она читала и повторяла одну и ту же фразу, качая головой, как качала ею в эту же минуту, сидя на кухне, ее старенькая мама:

— "Аидише мазел! Аидише мазел!"

В газете, кроме сообщения, что, разваливая старый дом, рабочие нашли на чердаке клад, завернутый в "Кишиневские въдомости" за май 1940 года, говорилось и о том, что в него входило. Входило в него много. Бывшие владельцы, было там сказано еще, драгоценностей не обнаружены…

Дядя Миша к этому моменту своей истории тоже покачивался, словно сидел в кресле-качалке. Он еще немного покачался и повернулся ко мне.

— Итог всей кишиневской катавасии начала 80-х подвела, как ни странно, бабушка Молка. Хотите услышать, что она тогда сказала семье?

— "Слава богу, что так. Значит, и на этот раз меня не упекут в Сибирь. А насчет денег — пусть их не будет. Лишь бы все были здоровы!"

Дядя Миша облегченно вздохнул.

— Вот вам и конец заварушки. Теперь вы согласны, что это был еврейский клад? И второй вопрос: вам было интересно? А вы говорите: "Дядя Миша, дядя Миша!" Мы все здесь, — он повел рукой по парку Кольберта, — мы все здесь немного дяди миши, и у каждого есть что рассказать. Только ему повезло больше. Знаете в чем? У него нашелся слушатель, который не машет рукой на стариковские байки и еще — не перебивает!

НОЧНОЙ ГЕНИЙ ИЛИ "ЖИЗНЬ У"

С Непоседой — так я звал этого человека про себя — мы встречались в одном и том же кафе, более того, за одним и тем же столиком. Он, видимо, дожидался, когда его освободят, и прочно занимал один и тот же стул, беря ради порядка печеный пирожок с мясом и кофе. Я, как правило, садился напротив, не зная, что так тянет моего знакомого к этому месту. Разговаривая со мной, он часто заглядывал за мою спину, я всегда думал, что он кого-то ждет. Но так было каждый раз. Что же высматривает за моей спиной Непоседа?

По природе своей Гера К. — живчик. И движениями тела, и, главное, умом. Мозг моего знакомого круглые сутки кипел, шумя, должно быть, как чайник, и пыша не видимым другим паром. А за ночь, говорил мне Гера, он просматривает не менее десятка самых разных снов. Кончается один и тут же начинается другой, как на просмотре кинофильмов, а он то участвует в них, то сидит как зритель.

Гера был суетлив и в прежней жизни, меняя места работы, квартиры, жен, успел пожить в далеких уголках Союза, побывал даже близ алмазной трубки в городе Мирный в Якутии. Оттуда приехал непривычно тихий, задумчивый, рассеянный; сидя с нами, журналистами, в "стекляшке", отрешенно барабанил пальцами по залитой вином столешнице и время от времени приговаривал: "Все туда… Все туда… — и уточнял: — На реку Вилюй… Вилюй…".

Здесь, где почти каждый иммигрант примеряет себя к бизнесу, мой Непоседа как обезумел. Он мотался, сбивая каблуки, по городу днем, раскалял уличные телефоны, долго не успокаивался по вечерам, опять-таки расплавляя телефон, не давал покоя ни одному из своих знакомых и знакомым знакомых, и совсем уж незнакомым людям.

Гера вывез Оттуда кое-какие деньги и тут же пустил их в ход. Купил для начала парикмахерское кресло в надежде выгодно его перепродать (ремеслом куафера он не владел). На кресле слегка прогорел и купил вэн — мало ли что можно на нем возить. Для начала он повозил стираное из китайской прачечной, но китаец через время взял на это место своего. Гера тогда подрядился развозить по магазинам рыбу с базы, но вэн провонял скоро так, что чуть не накрылся его следующий бизнес — развозить по заказам блядей. Те, нюхнув селедочного духа, от Гериной машины отказывались. Потом белье не отдушишь.