печали находящиеся, по мне скучившиеся, услыша мое имя ко мне итти… без всякого сумнения идите. Всех вас пребывающих на свете освобождаю и даю волю детям вашим и внучатам вечно».{117}
Пугачев обращался к башкирам, калмыкам, ко всем магометанам. Он звал к себе старшин, но предварительно предлагал им, чтобы «содержащихся в тюрьмах и у протчих хозяев имеющихся в невольности людей всех без остатку на нынешних месяцах и днях выпущали».{118}
Пугачевские манифесты действовали неотразимо. Калмыки покидали форпосты. Пятьсот башкир, снаряженных против Пугачева, перешли на его сторону; триста татар, посланных на повстанцев, не захотели принять боя и вернулись обратно. В Оренбурге боялись, чтобы к восстанию не примкнули находившиеся в городе польские конфедераты. Их разоружили и отправили в далекие, безопасные места, где держали под строгим надзором.
В Оренбурге приняли меры: уничтожили мосты через Сакмару, мобилизовали и вооружили все разночинное население, привели в исправность артиллерию, очистили крепостной ров, устроили в разных местах рогатки, распределили пункты обороны между частями гарнизона. Увидя, что собственными силами с восстанием не справиться, Рейнсдорп с большим опозданием сообщил о мятеже симбирскому, казанскому и астраханскому губернаторам В Оренбург уже пробрались агенты Пугачева. Они сеяли тревогу, уговаривали примкнуть к «императору».
Слухи проникли к сидевшему в Оренбургу тюрьме колоднику Афанасию Тимофеевичу Соколову-Хлопуше. Страшную жизнь прожил Хлопуша. Крепостной крестьянин тверского архиерея, затем московский извозчик, примкнувший к одной из многочисленных в городе воровских шаек, он был пойман и шесть раз прогнан через тысячный строй шпицрутенов. Хлопуша бежал. Его поймали, высекли кнутом, сослали в Оренбург. Он поселился в Бердской слободе, женился, зажил своим домком, батрачил у соседнего помещика, работал на медном заводе Шувалова… Снова арест за участие в ограблении торговцев-татар. Снова побег, и опять арест. Хлопушу высекли, вырвали ноздри, выжгли знаки на лице и отослали в Омскую крепость на каторгу. Хлопуша бежал. Его поймали, били кнутом, заковали в кандалы и бросили в Оренбургскую тюрьму.
Тут счастье неожиданно улыбнулось клейменому, поротому и битому колоднику с вырванными ноздрями. Рейнсдорп решил использовать Хлопушу для разложения восставших казаков. Если даровать каторжнику свободу, думал губернатор, то он выполнит поручение. Хлопуша смел, отважен — он доказал это многочисленными побегами, на него, казалось, можно положиться. Рейнсдорп вызвал Хлопушу, снабдил его увещательными письмами к казакам-пугачевцам, поручил агитировать против Пугачева и, если удастся, захватить ею самого привезти в Оренбург.
Хлопуша не возражал. Он взял пакеты с письмами, проник к Пугачеву, отдал ему эти документы и выразил желание примкнуть к восставшим, рассказав о данном ему поручении. Призрачной свободе в стане врагов неугомонный Хлопуша предпочел борьбу за волю в армию братьев по нужде и лишениям.
Пугачев посмотрел на необычайного пришельца, прищурив глаз, и с горестной усмешкой сказал:
— Только знать у губернатора-та и дела, что людей бить и ноздри рвать.{119}
Шигаев, сидевший с Хлопушей в Оренбургской тюрьме, удостоверил, что «это — самый бедный человек и положиться на него можно». Но Овчинников советовал не доверять: «Он плут, уйдет и што здесь увидит, тамо скажет, и притом наших людей станет подговаривать».
Пугачев стремился привлечь на свою сторону всех обездоленных. Он резонно возразил Овчинникову:
— Пусть его бежит и скажет. В этом худова нет, а одним человеком армия пуста не будет.{120}
Пугачев дал Хлопуше денег, обещал в дальнейшем снабжать его деньгами и хлебом. Вождь восстания хотел показать всем обиженным, что у него они найдут защиту и помощь.
Хлопушу оставили. Скоро он сделался одним из крупнейших руководителей восстания, выдающимся организатором и командиром. Человек, обреченный крепостническим обществом на нужду, побеги, сидение в тюрьме, на каторгу, перенесший мучительнейшие наказания, потерявший, казалось, облик человеческий, зажил новой, кипучей, отважной жизнью среди тех, кто об’явил войну крепостному строю.
Пугачев — в трех верстах от Оренбурга. Под его командованием около двух с половиной тысяч человек. Он растянул отряд в одну шеренгу, чтобы показать свои силы более значительными, чем они были в действительности. Он посылал в город указы, где, обещая жалование и чины и угрожая непокорным, предлагал: «Оставя принужденное послушание к неверным командирам вашим, который вас развращают и лишают вместе с собою великой милости моей, придите ко мне с послушанием и, положа оружие свое пред знаменами моими, явите свою верноподданническую мне, великому государю, верность».{121}
Воззвания делали свое дело: в отдельных частях гарнизона замечалось «роптание, из’являющее великую робость и страх». Были случаи ухода солдат, казаков и татар к осаждавшим. С таким ненадежным гарнизоном Рейнсдорп не мог решительно действовать против Пугачева и ждал подкреплений. Вот почему в первые недели осады происходили лишь мелкие, хотя и очень частые, стычки с переменным успехом.
С другой стороны, и Пугачев продолжал принимать меры к увеличению своей армии. Он посылал воззвания по крепостям и форпостам, по башкирским селениям-тюбам и калмыцким стоянкам, везде называя себя «больших и меньших в одном классе почитатель, скудных и богатейших государь и милостивый царь».{122}
Казаки, калмыки и башкиры убегали из правительственных частей, уходили к Пугачеву. Киргизы собирались небольшими группами, нападали на форпосты, грабили, угоняли скот… Сотни марийцев, калмыков пришли под Оренбург и примкнули к осаждающей армии.
«Пугачевский суд»
С картины художника В. Перова
«Киргизы» времен пугачевщины
«Путешествие Палласа»
Башкир Кинзя Лрасланов писал письма на родном языке, что «от земли потерянной царь и великой государь Петр Федорович» с сыном Павлом Петровичем и семью тысячами донских казаков «уже к нам приближается».{123} В другом письме Кинзя выступил уже как пугачевский полковник, уговаривал примкнуть к Пугачеву, оказывающему своим сторонникам всяческие милости. Он привел под Оренбург пятьсот человек. Пугачев дал им по рублю.
