Как можно позволять мужчинам так помыкать собой? Унижать открытыми изменами. Они просто уходят из дома и ночуют у других женщин. Это какой-то бред.
Дверь открывается, и заходит Шакира с подносом. Я зла на нее, и хочется гордо от всего отказаться, но желудок предательски урчит, когда запахи еды распространяются по комнате.
Женщина ставит передо мной поднос на ножках и предлагает тканевую салфетку. Чувствую себя крайне неудобно, но сейчас благодарна за такую заботу. Этот день высосал из меня все соки, я обессилена и физически, и морально.
— Госпожа, — вкрадчиво начинает Шакира, помогая мне расстелить салфетку, — прошу прощения за то, что влезаю не в свое дело. Вы плохо знаете наши порядки, поэтому я из благих намерений. Не стоит в следующий раз так кричать на мужчину. Женщина не должна спорить.
Только набитый рот мешает мне взорваться от возмущения. Шакира же, выдав эту дикость, поспешно удаляется из комнаты. Жую и горю от праведного гнева, как можно позволять так помыкать собой? Терпи открытые измены, еще и молчи в тряпочку! Жутко бесит.
Заканчиваю с ужином и отставляю поднос. Смысл может быть только в одном — в борьбе! По сути, что происходит? Эксплуататор Мансур эксплуатирует не только своих рабочих, но и женщин. Его жены — это угнетенный класс, как и все женщины в этом доме. А угнетенный класс должен объединиться, чтобы свергнуть эксплуататоров.
Разложив в своей голове все по полочкам, проваливаюсь в глубокий спокойный сон, в котором товарищ Сухов бороздит космическую пустыню.
На следующий день прошу Шакиру собрать весь персонал в главной гостиной. Девушки выстраиваются в линеечку. Сложив руки за спину, прохожусь мимо них:
— Товарищи-женщины! Нас нещадно эксплуатируют саудовские мужчины, и мы должны бороться! Необходимо создавать ячейки и распространять революционные идеи. Я сегодня же сяду за тезисы, в которых отмечу все вопиющие случаи угнетения женщин. Если у кого-то есть подобные примеры, прошу ими поделиться. Правда за нами! Мы победим!
Глава 39. Гостья
— Госпожа, — откашливается Шакира, — боюсь, мы ничем не сможем вам помочь. Если наше поведение не будет безупречным, нас уволят из этого дома и просто вышлют из Саудовской Аравии. Мы не сможем переводить деньги нашим семьям, которые начнут голодать.
Смотрю на нее растерянными глазами. Но без девушек мой план обречен на провал. Кто будет создавать революционные ячейки, если я не могу покинуть территорию дома?
— Это общее мнение? — обвожу тяжелым взглядом девушек, которые прячут от меня глаза и молчат, — понятно.
Тяжело вздыхаю. Они все запуганы мужчинами. А для изменений необходим сильный дух. Революционеры не страшились царских застенков, именно поэтому победили. Но с такими настроениями нам никогда не изменить устои.
Внезапно чувствую жуткую усталость. Какой-то тупик и беспросветность.
— Госпожа, — Шакира ласково берет меня за локоть, — завтрак готов, пройдемте в столовую.
Уныло опускаю голову. Это моя судьба? Быть куклой для игр Шакиры. Она будет меня кормить, переодевать и укладывать в постель. Изредка будет приходить Мансур и одалживать куклу для своих утех.
Кристина сервирует мне стол. Оглядывается на уходящую Шакиру и негромко говорит:
— У меня есть факт угнетения женщин.
С интересом поднимаю голову. Неужели дух женщин не до конца сломлен?
— Кристина, а ты мусульманка? — уточняю с любопытством.
— Нет, я католичка, госпожа.
Вот в чем дело. Ларчик просто открывался. Чувствую внезапную симпатию к Кристине. Получается, я здесь не одна из варягов.
— Внимательно слушаю тебя.
— Я обратилась в агентство на Филиппинах, с просьбой трудоустроить меня в Саудовской Аравии. Меня переправили сюда и отвезли в большой дом, — почти шепотом рассказывает девушка.
— И что было потом? — тоже шепотом уточняю я.
— Хозяйка сказала, что я должна выполнять все пожелания ее мужа. Меня держали под замком. Он насиловал меня полгода, потом я ему надоела, и агентство перевело меня в другое место. Там я работала, пока не попала сюда.
Замираю. Не получается переварить услышанное. Смотрю на Кристину другими глазами. Бедная девушка прошла через ад, но мужественно продолжает жить.
— Но зачем это было нужно жене? — задаю глупейший вопрос после услышанного, но любопытство сильнее меня.
— Может быть, чтобы муж не брал других жен, — пожимает плечом Кристина, — тогда все деньги достанутся ее детям.
Передергивает от такого объяснения. Вот он гнилой капитализм. Женщина приветствует изнасилование женщины из-за каких-то несчастных денег. Внезапно становится тошно и пропадает аппетит.
— У вас гостья, госпожа! — слышится от двери голос Шакиры. Кристина отскакивает от меня в сторону. Я поворачиваюсь назад.
— Гостья? — вздергиваю бровь.
— Да. Мне проводить ее в малую гостиную? — с нажимом скорее информирует, чем спрашивает экономка.
— Да, Шакира, пожалуйста, — покорно соглашаюсь я.
— Кристина, мне очень жаль, — возвращаюсь я к прерванному разговору, — если захочешь, расскажешь мне потом подробнее. Я готова выслушать, что тебе пришлось пережить. Думаю, тебе станет легче.
Встаю и направляюсь к загадочной гостье. Я не знаю никого в этой стране, кроме обитательниц этого дома и вчерашних визави из пустынного оазиса.
— Добрый день! — приветствую спину женщины в черной абайе. Она оборачивается на мой голос и я не могу сдержать пораженного возгласа. — Это вы?!
Глава 40. Зазеркалье
Широко распахнутыми глазами смотрю на женщину, которая вручила мне ту самую роковую бутылочку колы во время московской Олимпиады. Признаться, я ее вспоминала периодически, гадая, кем она приходится моему магу. И вот он момент истины.
Женщина не спешит представляться, пытливо разглядывает мое лицо.
— Полагаю, что вы знаете кто я, если пришли с визитом, — не очень вежливо встречаю гостью, — хотелось бы узнать, кто вы.
— Да, Латифа, вы правы, я должна представиться. Меня зовут Вафия. Я старшая жена Мансура.
На миг забываю, как дышать. Грудь неприятно сдавливает. Вчера я хотела бороться за права всех женщин? Забудьте об этом. Все отменяется. Одно дело жалеть мифических жен Мансура, совсем другое — лицезреть лично. Яркая восточная красавица стоит передо мной. Старшая значит первая? Сегодня он спал с ней? Меня разрывает от жгучей ревности.
Легкие горят от недостатка воздуха, и я делаю глубокий судорожный вздох. Заставляю себя отвести глаза от гостьи.
— Чем обязана визитом? Или у вас принято дружить всем гаремом? — не могу удержаться от кислотной колкости.
— Мансур попросил меня позаниматься с вами арабским, — радует меня новостью Вафия.
Не могу удержать нервный смешок.
— Что Мансур попросил? — вздергиваю бровь, — не отвечайте, это был риторический вопрос.
— Ну, если быть совсем точной, Мансур думал, как решить этот вопрос. Мужчина не может быть вашим учителем. И я сама предложила помощь, — смущенно поясняет жена моего мужа.
— Вафия, простите за нескромный вопрос, тогда на Олимпиаде вы были в курсе, зачем я потребовалась вашему мужу? — резко спрашиваю я.
Женщина опускает глаза в пол, ответом мне служит молчание.
— Объясните, пожалуйста, зачем вы все это делаете? Подкладываете под собственного мужа другую женщину, готовы терпеть ее во время занятий? Признаться, я перестала что-либо понимать в происходящем.
— В довольстве мужа довольство Аллаха. Жена, которая спокойно принимает других женщин своего мужа, войдет в рай наравне с шахидами, отдавшими жизнь в борьбе за веру.
Растерянно хлопаю глазами. Я готова была услышать все, что угодно, но только не это. Воистину, религия — опиум для народа. Жить в аду с надеждой на призрачный рай?
— Я вас не понимаю, — опускаю плечи и качаю головой, — соглашаться делить своего мужа из каких-то религиозных предрассудков? Вы вроде образованная женщина, знаете английский...
