Читаем без скачивания Ньюкомы, жизнеописание одной весьма почтенной семьи (книга 2) - Уильям Теккерей

Этель. По какой же именно?

Клайв. Чтобы отдать его вам, Этель, если бы только вы того пожелали. Но это так же неисполнимо, как раздобыть яйцо птицы рух - поди, достань его из гнезда! Жизнь уготовала мне скромное место, а вам надобно блистать. Да-да, блистать! Ах, Этель, чем измеряем мы славу? Возможностью посещать три бала в вечер и быть упомянутой в "Морнинг пост". Чтобы в газетах сообщали в каком туалете вы появились во дворце, когда вернулись в свой столичный дом, объездив с визитами именья знакомых, и какие рауты устраивает маркиза Фарин...

Этель. Извольте, сэр, говорить без личностей!

Клайв. Я не перестаю удивляться. Вы вращаетесь в свете и любите его, что бы вы там против него ни говорили. А мне все-таки непонятно, как девушка вашего ума может быть столь привержена к нему. По мне, так мой бесхитростный старик куда благороднее всех ваших вельмож; право же, его прямодушие неизмеримо достойней их лицемерия, чванства и интриг. Ну, о чем вы сейчас размышляете, стоя в этой прелестной позе и приложив пальчик к подбородку наподобие Мнемозины?

Этель. А кто она, эта Мнемозина? Знаете, сэр, мне больше по нраву, когда вы разговариваете спокойно и ласково, а вовсе не когда вы исполнены гнева и сарказма. Значит, вы считаете, что вам не стать знаменитым художником? А они здесь приняты в обществе. Мне было так приятно, когда на обеде в Тюильри, где мы были с бабушкой, присутствовало также два художника; одного из них, увешанного крестами, бабушка, очевидно, принимала за какого-нибудь посланника, пока королева не назвала его мосье Деларошем. Бабушка говорит, что в этой стране не сразу разберешься в людях. Так думаете, вам никогда не рисовать, как мосье Деларош?

Клайв. Никогда.

Этель. И... и вы никогда не откажетесь от живописи?

Клайв. Никогда. Это было бы равносильно тому, чтобы отказаться от неимущего друга или покинуть возлюбленную, потому что у нее оказалось маленькое приданое. Хотя именно так поступают в большом свете, Этель.

Этель (со вздохом). Вы правы.

Клайв. Если он так вероломен, так низмен, так лжив, этот большой свет, его устремления так недостойны, успех в нем так жалок, приносимые ему жертвы унизительны, а даруемые им радости тягостны и даже постыдны, отчего же тогда Этель Ньюком так держится за него? Будете ли вы под каким-нибудь другим именем прелестнее, чем под своим собственным, дорогая? Будете ли счастливее с громким титулом, если через месяц обнаружите, что не можете уважать человека, с которым связали себя навечно, а ведь он будет отцом ваших детей, хозяином и властелином вашей жизни, ваших поступков. Гордячка из гордячек согласна подчиниться этому бесчестью и не скрывает, что графская корона достаточное воздаяние за утерянное достоинство! В чем смысл жизни для христианки, Этель? В чем чистота девичьей души? Ужели в этом? На прошлой неделе, когда, гуляя по саду, мы услышали пение монахинь в часовне, вы сказали, что это жестокость запирать в монастырь бедных женщин, и порадовались, что в Англии упразднен этот вид неволи. Затем вы потупились и молча шли в раздумье; вы, наверное, думали о том, что, пожалуй, их удел счастливее, чем у некоторых других женщин.

Этель. Вы угадали. Я думала о том, что почти все женщины обречены быть в рабстве у кого-то и что, пожалуй, бедным монахиням приходится легче, чем нам.

Клайв. Я никогда не стану судить тех женщин - монахинь или мирянок, которые следуют своему призванию. Но наши женщины вольны сами решать за себя, почему же они идут наперекор природе, замыкают свое сердце, продают свою жизнь за деньги и титулы и отказываются от своего бесценного права на свободу? Послушайте меня, Этель, дорогая! Я так люблю вас, что если бы знал, что сердце ваше принадлежит другому, достойному и верному вам человеку, ну скажем... прежнему вашему жениху, - я, право, удалился бы прочь, сказав: "Благослови вас Бог!" - и вернулся бы к своим полотнам, чтобы скромно трудиться, как мне велено судьбой. В моих глазах вы - королева, а сам я лишь скромный смертный, который, наверно, должен быть счастливым, раз счастливы вы. Когда я видел вас на балу, окруженную толпой блестящих кавалеров, знатных, и богатых, и восхищенных вами не меньше моего, я часто думал: "Как смею я мечтать о подобной красавице и надеяться, что она покинет свои пышные чертоги и согласится делить со мной черствый хлеб живописца".

Этель. В ваших словах о пышных чертогах звучала явная издевка. Я не стану обсуждать вашу... ваше отношение ко мне. Я знаю ваши чувства. Да, знаю. Только лучше не говорить о них, Клайв; по крайней мере, мне лучше не признаваться, что я догадываюсь о них. Ведя подобные речи, бедный мой мальчик, - а я очень прошу вас не заводить их впредь, иначе я не смогу больше ни говорить с вами, ни видеться, поймите это! - вы позабыли про одно - про долг девицы повиноваться родителям. Они никогда бы не согласились на мой брак с кем-либо ниже - словом, на такую партию, которая не была бы выгодной в глазах света. А я никогда бы не доставила такого огорчения моему бедному отцу или матери, за всю жизнь не сказавшей мне ни единого резкого слова. Бабушка по-своему тоже добрая. Я поселилась с ней по своей воле. Когда она пообещала оставить мне состояние, думаете, я радовалась только за себя? Отец ни за что не хочет делить недвижимость, и все мои братья и сестры почти ничего не получат. Леди Кью обещала позаботиться о них, если я поселюсь с ней... так что от меня зависит благополучие всех младших в семье, Клайв. Теперь вы понимаете, братец, почему вам больше не следует так говорить со мной? Ну вот и коляска! Да благословит вас бог, милый Клайв!

(Клайв смотрит, как мисс Ньюком садится в коляску и отъезжает, ни разу не взглянув на окно, у которого он стоит. Когда коляска скрывается из виду, он идет к окнам напротив, распахнутым в сад. Из соседнего монастыря доносится церковная музыка. Услышав ее, он опускается на стул и закрывает лицо руками.)

Входит мадам де Флорак и с тревогой спешит к нему.

Мадам де Флорак. Что с тобой, мой мальчик? Ты говорил с ней?

Клайв (ровным голосом). Да.

Мадам де Флорак. Любит она тебя? Я знаю, что любит!

Клайв. Слышите, орган в монастыре?..

Мадам де Флорак. Qu'as-tu? {О чем ты? (франц.).}

Клайв. С таким же успехом я мог бы надеяться на брак с одной из тамошних инокинь, сударыня. (Снова опускается на стул, и она целует его.)

Клайв. У меня не было матери, но вы мне как мать.

Мадам де Флорак. Mon fils! Oh, mon fils! {Мой сын! О, мой сын! (франц.).}

^TГлава XLVIII,^U

в которой Бенедикт предстает перед нами женатым человеком

Кто не слыхал про некую французскую герцогиню, которая на смертном одре весьма спокойно ждала предстоящей кончины и не тревожилась о своей душе, ибо, по собственному признанию, пребывала в уверенности, что небеса не могут дурно обойтись с особой ее ранга. Очевидно, леди Кью тоже очень высоко ценила родовитость; ее снисхождение к знатным людям было безгранично. У молодого: вельможи она полагала извинительными и даже вполне естественными пороки, которых никогда не простила бы человеку низкого звания.

Узкий круг знакомых ее сиятельства составляли пожилые ловеласы и светские дамы, главным занятием коих было собирать и рассказывать все ходившие в обществе: сплетни и толки о высокопоставленных лицах; они знали, что происходит среди приверженцев изгнанной династии: во Фросдорфе, и как обстоят дела у сыновей короля-буржуа в Тюильри; кто нынче в фаворе у королевы-матери в Аранхуэсе; кто в кого влюблен в Неаполе и Вене; и каковы в подробностях последние данные chroniques scandaleuses {Скандальной хроники (франц.).} Парижа и Лондона, - словом, леди Кью, конечно, была прекрасно осведомлена о развлечениях лорда Фаринтоша, его знакомствах и образе жизни, и все же она ни разу не выказала даже тени гнева или неприязни по отношению к этому высокородному юноше. Ее мягкая душа была преисполнена такой доброты и всепрощения к этому молодому повесе, что и без всякого раскаяния с его стороны она готова была заключить его в свои старческие объятья и даровать ему свое почтенное благословение. О, трогательная незлобивость! Милая нетребовательность! При всех недостатках и слабостях, какие водились за молодым маркизом, при всем его безрассудстве и себялюбии, леди Кью ни разу не помыслила о том, чтобы отвергнуть его светлость и отказать ему в руке своей любимицы Этель.

Однако надеждам, которые эта любящая и снисходительная женщина лелеяла в течение первого сезона и так упорно сохраняла к началу второго, вновь не судьба была осуществиться из-за весьма досадного события, случившегося в семействе Ньюкомов. Этель внезапно вызвали из Парижа: с ее отцом случился третий и последний удар. Когда она прибыла домой, сэр Брайен уже не узнал ее. Спустя несколько часов после ее приезда он покинул сей бренный мир; и главою семьи стал сэр Барнс Ньюком, баронет. На другой день после погребения сэра Брайена в фамильном склепе в Ньюкоме местные газеты опубликовали письмо, адресованное независимым избирателям округа, в коем осиротевший сын, трогательно ссылаясь на добродетели, заслуги и политические взгляды покойного, предлагал себя в кандидаты на освободившееся депутатское место. Сэр Барнс извещал читателей, что не преминет лично засвидетельствовать почтение друзьям и сторонникам своего оплакиваемого родителя. Что он, разумеется, всегда был искренне привержен нашему замечательному правопорядку. Всегда был верным, но не фанатичным поборником нашей протестантской веры, как то известно всем близко знающим его. Еще он заверял читателей, что будет не щадя сил отстаивать интересы этого важного сельскохозяйственного округа и промышленного центра, и что (коль скоро его изберут от Ньюкома в парламент) он поддержит все необходимые преобразования и решительно отвергнет все безрассудные новшества. Словом, воззвание Барнса Ньюкома к избирателям было не менее достоверным свидетельством его многочисленных общественных добродетелей, чем надпись на мраморной плите над телом сэра Брайена в церковном алтаре, увековечивающая благородные качества покойного и скорбь его наследника.