Несмотря на все добродетели Барнса, как личные, так и унаследованные, депутатство от Ньюкома было завоевано им не без борьбы. Диссентеры и влиятельные либералы округа попытались выставить против сэра Барнса Ньюкома мистера Сэмюела Хигга, эсквайра, - вот когда принесла плоды прошлогодняя любезность Барнса, подкрепленная нажимом мадам де Монконтур на ее брата. Мистер Хигг не пожелал выдвинуть свою кандидатуру против сэра Барнса Ньюкома, хотя и придерживался совсем иных политических взглядов, нежели наш почтенный баронет; а кандидат из Лондона, которого выставили против Барнса крайние радикалы, почти не собрал на выборах голосов. Итак, заветная мечта Барнса сбылась, и через два месяца после кончины родителя он появился в парламенте в качестве депутата от Ньюкома.
Основная часть имущества покойного баронета, разумеется, перешла его старшему сыну, который, однако, ворчал по поводу доли, выделенной его братьям и сестрам, а также и того, что городской дом достался леди Анне, не имевшей теперь средств его содержать. Но Парк-Лейн находится в лучшей части Лондона, и леди Анна заметно поправила свои денежные дела сдачей внаем упомянутого дома, где, как известно, несколько лет подряд проживал один иностранный посланник. Вот они превратности судьбы: места родные, да люди иные; какой лондонец, всечасно видя перед собой подобные перемены, не задумывался над ними? Будуар Целии, на чьей могиле в Кензал-Грин цветут нынче маргаритки, стал обиталищем Делии, и она выслушивает здесь советы доктора Локока, а, возможно, здесь резвятся детишки Джулии; за обеденными столами Флорио теперь потчует своих гостей вином Поллио; Калиста, оставшись после смерти мужа (к удивлению всех знавших Тримальхиона и посещавших его прославленные пиры) в весьма стесненных обстоятельствах, сдает внаем свой особняк вместе со всей богатой, стильной и тщательно подобранной мебелью работы Даубиггина, а на вырученные деньги содержит в Итоне своих сыновей. Когда на следующий год мистер Клайв Ньюком проезжал мимо столь знакомого ему прежде дома, со стены которого уже была снята доска, возвещавшая, что здесь опочил вечным сном сэр Брайен Ньюком, баронет, с пестревших цветами балконов на него глядели какие-то чужеземные лица. Вскоре он получил приглашение на вечер к нынешнему обитателю особняка, болгарскому посланнику X. И., и застал здесь тех же самых гостей, толпившихся в гостиной и на лестнице; те же, важного вида лакеи от Гантера разносили кушанья в столовой; тот же старый Сми, член Королевской Академии, лебезил и заискивал перед новыми жильцами, держась поближе к обеденным столам; а портрет покойного сэра Брайена в мундире помощника наместника графства все так же висел над буфетом, безучастно взирая на пиршество, задаваемое его преемниками. О, эти призрачные старые портреты! Вглядывались ли вы когда-нибудь в те, что развешаны в банкетном зале Георга IV в Виндзорском замке? Рамы прочно держат их, но они улыбаются своими призрачными улыбками, атлас и бархат их одеяний вылинял и поблек; малиновые кафтаны приобрели какой-то сумеречный оттенок, а звезды и ордена мерцают все тусклее, - кажется, они и сами сейчас растают у вас на глазах и присоединятся к своим оригиналам в царстве теней.
Почти три года прошло с тех пор, как добрый полковник Ньюком отбыл в Индию, и за это время в жизни главных героев сей хроники и ее составителя произошли заметные перемены. Что касается последнего, то надлежит сообщить, что старое милое лемб-кортское товарищество распалось, так как младший из компаньонов обзавелся другим другом. Составитель публикуемого жизнеописания перестал быть холостяком. Зиму мы с женой провели в Риме - этом излюбленном пристанище всех новобрачных, - где слышали от художников много похвальных слов о Клайве, о его благородстве и остроумии, о его веселых пирушках и о талантах его приятеля юного Ридли. Когда весной мы возвратились в Лондон, един из первых наших визитов был на Шарлотт-стрит, в квартиру Клайва, куда с восторгом отправилась моя супруга, чтобы пожать руку молодому художнику.
Но Клайв больше не жил в этом тихом уголке. Подъехав к дому, мы увидели на двери блестящую медную дощечку с надписью "Мистер Дж. Дж. Ридли", - и именно ему пожал я свободную руку (в другой он держал огромную палитру и целый пучок кистей), когда мы вступили в это знакомое обиталище. Над камином, где прежде был портрет полковника, теперь висело изображение его сына - прекрасный, тщательно выписанный портрет одетого в бархатную куртку и римскую шляпу юноши с той самой золотистой бородой, которая была принесена в жертву столичной моде. Я показал Лоре эту копию, покуда не имел возможности представить ей сам оригинал. Видя ее восхищение картиной, польщенный художник сказал, по обыкновению, робко и заливаясь румянцем, что охотно написал бы и мою супругу, сюжет, привлекательней коего, по-моему, не сыскал бы ни один живописец.
Полюбовавшись прочими работами мистера Ридли, мы, разумеется, вновь заговорили о его предшественнике. Оказывается, Клайв переселился в более фешенебельный квартал. Разве вы не слышали, что он стал богачом, светским львом?
- Боюсь, что он теперь очень мало времени уделяет живописи, - сказал Джей Джей с грустью, - хотя я его молил и упрашивал остаться верным своей профессии. Он бы в ней преуспел, особенно в портретном жанре. Вот взгляните на это. А это, а это!.. - Ридли протягивал нам отличные и весьма выразительные наброски Клайва. - Он легко схватывает сходство, и притом люди у него облагорожены. Он с каждым днем делал успехи, как вдруг появился этот мерзкий банк, и он перестал работать.
Какой банк? Так вы не знаете про новый индийский банк, членом правления которого стал полковник? Тут я, конечно, догадался, что все эти коммерческие дела связаны с Бунделкундским банком, о котором полковник писал мне из Индии больше года назад, рекомендуя участие в делах этого предприятия как надежный способ разбогатеть и сообщая, что уже отложил для меня несколько акций. Лора была в восторге от всех рисунков Клайва, которые ей показывал его преданный друг и собрат по искусству, за исключением одного, представлявшего собой портрет вашего покорного слуги, каковой миссис Пенденнис почла намного ниже оригинала.
Распрощавшись с милым Джей Джеем и предоставив ему возвратиться к его холстам, над которыми он повседневно трудился молчаливо и усердно, мы отправились по соседству на Фицрой-сквер, где мне предстояло удовольствие показать нашему гостеприимному и доброму старику Джеймсу Бивни молодую особу, носившую мое имя. Однако и тут нас ждало разочарование. Приклеенные на окнах билетики возвещали, что старый дом сдается внаймы. Сторожиха вынесла карточку, на которой размашистым почерком миссис Маккензи был написан нынешний адрес мистера Джеймса Бинни: Пиренеи, город По, до востребования; лондонские его поверенные - господа такие-то. Женщина сказала, что, кажется, джентльмен занедужил. Дом тоже выглядел заметно потускневшим, хмурым и запущенным. Мы уехали огорченные мыслью, что да доброго старого Джеймса навалилась болезнь или другая какая невзгода.
Миссис Пенденнис поехала домой, в нашу новую квартиру на Джермин-стрит, а я поспешил в Сити, где у меня были кое-какие дела. Как уже сообщалось, я держал небольшой вклад у "Братьев Хобсон", и вот я направился в этот банкирский дом и вошел в приемную с тем трепетом, какой испытывает всякий бедняк в присутствии финансовых магнатов и капиталистов Сити. Мистер Хобсон Ньюком весьма дружелюбно и по-свойски пожал мне руку, поздравил меня с женитьбой и прочее, и тут появился сэр Барнс Ньюком, все еще в трауре по своему усопшему родителю.
Сэр Барнс держался с беспредельной любезностью, сердечностью и обходительностью. Он был, видимо, в курсе всех моих дел и поздравил меня с каждой наималейшей удачей; он слышал, что я выставил себя кандидатом в депутаты от родного города; искренне надеялся видеть меня в парламенте и, притом, сторонником правых; горел желанием познакомиться с миссис Пенденнис, о которой слышал много лестного от леди Рокминстер; и осведомился о нашем адресе, дабы леди Клара Ньюком могла иметь удовольствие нанести визит моей супруге. Эта церемония вскоре состоялась, а за ней не замедлило последовать приглашение на обед к сэру Барнсу и леди Кларе Ньюком.
Сэр Барнс Ньюком, баронет и член парламента, разумеется, проживал уже не в том маленьком домике, в котором поселился после женитьбы, а в куда более просторном особняке в Белгрэйвии, где и принимал своих знакомых. Следует заметить, что, воцарившись в своей семье, Барнс перестал быть так несносен, как во дни своей юности, и не без сдержанного сожаления говорил об этом периоде своего духовного развития. Он был саркастичен, важен и сановит, не прятал больше свою плешь (как то делал при жизни отца, зачесывая жидкие пряди волос с затылка на лоб); рассуждал все больше о парламенте, ревниво исполнял свои обязанности там и в Сити и старался жить со всеми в мире и дружбе. Можно было подумать, что все мы - его избиратели, и хотя его усилия быть приятным не ускользали от глаза, они имели явный успех. У Барнса мы встретили мистера и миссис Хобсон Ньюком, Клайва, а также мисс Этель, которая была очень хороша в своем траурном платье. Это был семейный обед, как заметил сэр Барнс с подобающей торжественностью в лице и голосе, давая нам понять, что большие приемы дока невозможны в этом доме, пережившем такую утрату.
