Фу-ты ну-ты, какое обращение! Прямо как в салоне Анны Павловны Шерер!
Не подумайте плохого, я не выпендриваюсь. И про салон Шерер ввернул просто так. Это из школьных уроков литературы, из «Войны и мира». Там в самом начале описывается такой салон, где они все сидели и культурно беседовали. Скажу сразу, дальше салона я в «Войне и мире» не продвинулся. Вовка Околевич – человек терпеливый, он дошел до начала третьего тома. А все четыре в нашем классе не прочел никто, даже отличница Ленка Косолапова. Я лично против Льва Толстого ничего не имею, но четыре тома – это издевательство. Мы даже хотели написать в Комиссию по защите детства, но никто не знал адреса, так дело и заглохло.
Перед каждым уроком Околевич пересказывал мне краткое содержание заданных глав, а когда дошли до четвертого тома, учительнице и самой надоело.
– Разумеется, не откажусь, – улыбнулся я как можно приветливее.
– Тогда садитесь поудобнее, я вам налью.
Я умилился и сел. Ее бы к моей бабуле. Вот кто оценит такое обращение. Я представил себе, как сообщаю бабуле, что приведу в гости девушку. Она страшно обрадуется, потому что вбила себе в голову, что мешает моей личной жизни. Эх, бабуля! Не ты мешаешь, а гены!
И вот, бабуля испечет свой знаменитый лимонный торт, будет называть гостью деточкой и показывать ей мои детские фотографии. Ой, сейчас заплачу!
– Я должна вас поблагодарить за спасение, – церемонно начала Соня. – И не перебивайте, я знаю, что это было трудно.
– Вовсе не трудно, – искренне возразил я. – У меня хорошая реакция, тело само реагирует, не ждет команды.
– Вы спортсмен? – спросила она, и как я ни старался, не мог уловить в интонации ни одной пренебрежительной нотки.
Я рассказал, что немного знаю карате и хорошо бегаю. И еще с детства занимаюсь акробатикой и хорошо владею своим телом. Я старался не очень хвастаться.
– И вы можете разрубить кирпич? – задала Соня традиционный вопрос.
Глаза ее восторженно блестели, они оказались не темные, а серые, очень большие. И вообще, она разрумянилась и выглядела довольно хорошенькой. Совсем не та запуганная пичуга, которую я встретил в филармонии. На миг мелькнула мысль, что в филармонию-то я пошел за делом. И что не в моем положении сидеть и разводить чайные церемонии с посторонними девушками. У меня следователь Громова висит на хвосте, как консервная банка у бездомной собаки.
Но я легкомысленно отогнал эту мысль и объяснил Соне, что кирпич – это не самоцель. Разрубание кирпичей – это работа на публику. И что кирпич я могу сломать ногой, а рукой могу разрубить деревянную доску приличной толщины. Но сейчас я демонстрировать своего умения не буду, чтобы не устроить погром в ее квартире.
Соня ответила, что верит мне на слово, и еще раз поблагодарила за спасение ее и скрипки.
– Наверное, вам никогда не страшно возвращаться поздно, – грустно сказала она, – вы можете справиться с целой толпой бандитов. А я боюсь даже одиноких прохожих… Скрипка не очень ценная, – пояснила она, – но все равно стоит довольно дорого, и вряд ли мне с моими заработками по силам будет купить другую. Тем более что к этой я очень привыкла, она хорошая – немецкая, прошлого века.
Про скрипки я знал не много – в голове всплыло имя Страдивари. И еще то, что на такой скрипке играл Давид Ойстрах. И ее у него как-то украли. Но потом вернули или милиция нашла. Потому что продать такую скрипку вор никак не мог – слишком она дорогая. А может, просто милиция в то время более ответственно относилась к своей работе, душу в нее вкладывала.
– Не очень ценная – это, конечно, относительно, – продолжала Соня болтать как ни в чем не бывало, – скрипка стоит больше двух тысяч долларов. Но у нас говорят: «Не имей Амати, а умей играти».
Хоть я и не знал точно, кто такой Амати, но очень рассердился. Рассказывать такие вещи совершенно незнакомому человеку! А вдруг я сейчас оглушу ее, ограблю и уйду? Разумеется, я совершенно не собираюсь этого делать, но надо же соблюдать осторожность…
Только я раскрыл рот, чтобы нарушить неловкое молчание, как раздался телефонный звонок. Соня вздрогнула, мгновенно побледнела и выронила чашку. Она помедлила, растерянно оглянулась на меня, но телефон трезвонил очень настойчиво. Наконец Соня встала с места и с видимой неохотой пошла в комнату к аппарату. Она оставила дверь открытой, и я мог слышать разговор.
– Да… – еле слышно бормотала она, – да, это я… Конечно, как всегда…
Тут она надолго замолчала, очевидно, слушала, что ей говорят. Я тихонько встал со стула и подошел к двери, стараясь держаться так, чтобы меня не было видно из комнаты. Соня слушала, прижав к уху трубку, и снова выглядела очень напряженной.
– Послушайте! – неожиданно прервала она своего собеседника. – Дело в том… что я сейчас очень занята. Вы не могли бы перезвонить попозже?.. Да, когда будет удобно… – Она послушала еще немного. – Нет, просто я репетирую и не хотела бы отвлекаться.
Она положила трубку и повернулась к двери, но я уже сидел за столом и прихлебывал остывший чай. Соня вошла на кухню с опущенной головой.
– Что-то случилось? – осторожно спросил я.
– Нет-нет, так, случайный звонок, – рассеянно ответила она. – Так о чем мы говорили?
– Мы говорили, что вам страшно ходить поздно вечером одной. Так я могу показать несколько приемов – самых простых. От компании они не спасут, но от одинокого прохожего мерзавца могут помочь.
Я сказал это совершенно неожиданно для себя, но она вдруг ужасно обрадовалась, даже глаза заблестели.
– Это замечательно, только… – она просительно заглянула мне в глаза, – можно, в следующий раз? Мне и правда нужно репетировать.
– Все понял, я и так уже засиделся.
– Нет-нет, я очень рада, что мы познакомились, – залепетала Соня.
– А разве мы познакомились? Вот, держи. – Я протянул ей визитку. Околевич напечатал их на своем шикарном принтере штук двести. Там был мой адрес, телефон и номер электронной почты. – Когда будешь свободна, сама мне позвони.
– Журавлев Андриан… Тебя зовут Андриан?
Совсем забыл, я ведь представился ей Андреем.
– Терпеть не могу свое имя! – в сердцах сказал я. – С детства ненавижу.
– Я тоже свое имя ненавижу. Софья – это что-то ископаемое… Тебя в школе дразнили? – со знанием дела спросила она.
Я ответил, что дразнили, и назвал ей самые приличные из моих кличек. Она, в свою очередь, призналась, что дразнили ее Соня-Засоня, а самое обидное прозвище – это Софья Ковалевская. Потому что с математикой у нее всегда были проблемы.
Я хотел попросить показать мне скрипку, но побоялся, что не так поймет. Может быть, в следующий раз? Хотя вряд ли он будет, следующий раз…
Но Соня сказала, что будет ждать моего звонка, на том мы и распростились.
Едва дверь квартиры захлопнулась за Андрианом, телефон снова зазвонил. Соне мучительно не хотелось брать трубку, она почти не сомневалась, что снова звонит тот же самый человек, но телефон звонил и звонил, как сверла ввинчивая звонки в ее голову. Она подошла к аппарату и ответила.
– Почему ты так долго не брала трубку? – раздался хорошо знакомый голос, как всегда, звенящий от странного, нездорового возбуждения. – Ты не одна? У тебя кто-то есть?
– Нет, у меня никого нет, – ответила она устало, – я репетировала. – И, чуть помолчав, добавила еле слышно: – Зачем вы звоните мне?
Эта фраза неожиданно подействовала на ее собеседника. Быстро, возбужденно, захлебываясь словами, словно боясь не успеть выговорить наболевшее, он заговорил:
– Я слушал твою музыку… Твою скрипку. На свете нет ничего прекраснее. Впрочем, я уже говорил тебе об этом. Я слушаю твою скрипку каждый день… Никто не понимает эту музыку лучше, чем я, никто не понимает тебя лучше, чем я…
– Спасибо, это очень лестно, – перебила Соня этот горячечный монолог. – То, что вы говорите, чрезвычайно приятно, но я хотела бы…
– Остальные ничего в этом не понимают. – Он продолжал говорить, совершенно не слыша ее ответов, и ей стало страшно, как всегда становилось страшно от звуков его голоса.
Казалось, он говорил ей комплименты, казалось, желал ей только добра, но сама его маниакальная одержимость, сама болезненная напряженность его голоса пугали Соню.
– Скоро конкурс, – продолжал он, – ты должна победить…
– Я репетирую, – произнесла она с нажимом, стараясь внушить этому ненормальному поклоннику, что своими звонками он отрывает ее от репетиций, – я готовлюсь к конкурсу.
– Хорошо, это очень хорошо, – ответил он, будто отмахиваясь от нее. – Ты победишь. Я тоже делаю для этого все, что в моих силах.
Она пожала плечами: что, интересно, этот ненормальный может делать для ее победы? Она хотела осторожно спросить его об этом, но в трубке уже звучали короткие гудки.
Соня повесила трубку. В душе у нее остался какой-то неприятный осадок: недоумение, раздражение и… страх.
На следующий день Надежда с работы позвонила Зинаиде Павловне исключительно из человеколюбивых чувств, потому что за ночь полностью успокоилась и решила, что никакого криминала в смерти ее соседки нет и быть не может, а следовательно, и Зинаида Павловна в этом смысле не может представлять для Надежды никакого интереса.
