На четвертый день, когда Риган собралась уже сказать Трэвису, что жалеет, что его не смыло за борт, в дверь постучали. На пороге стоял Дэвид Уэйнрайт.
— Можно войти? — спросил он. Рука его была перевязана, на челюсти красовался зеленоватый синяк.
Трэвис, демонстрировавший уже несколько дней полное отсутствие сил, с неожиданной энергией сел в постели.
— Входите, пожалуйста. Присаживайтесь!
— Нет, — тихо сказал Дэвид, стараясь не смотреть на Риган. — Я пришел, чтобы поблагодарить вас за то, что спасли мне жизнь.
Трэвис некоторое время пристально вглядывался в молодого человека, потом сказал:
— Я это сделал потому лишь, что мне стало стыдно, когда вы заставили всех нас выглядеть трусами.
Дэвид удивленно взглянул на него, потому что хорошо помнил, как застыл от страха на нок-рее и как Трэвис, проявляя терпение даже в разгар шторма, спустил его вниз, в безопасное место. Однако он понял также, что Трэвис не имеет намерения кому-либо рассказывать об этом. Поняв это, Дэвид немного расправил плечи, и на его лице появилась слабая улыбка.
— Спасибо, — поблагодарил он, причем взгляд его говорил больше, чем слова. После этого он быстро вышел из каюты.
— Как ты добр, — сказала Риган и, наклонившись, поцеловала Трэвиса в щеку.
Трэвис неожиданно протянул руку и обхватил ее за талию.
— Я вывел его из игры, — заявил он и, притянув ее к себе, поцеловал в губы.
Руки Риган сами обвились вокруг его шеи, а тело немедленно отреагировало на его ласку, напомнив о том, что уже много дней она прикасалась к нему исключительно с целью ухода за больным.
— Всего час тому назад ты был слишком слаб, чтобы встать с постели, — усмехнулась она.
— Я по-прежнему не хочу вставать с постели, однако это не имеет никакого отношения к моей слабости, — заявил он, ощупью отыскивая застежку на спине ее платья.
Риган вскочила с кровати.
— Трэвис Стэнфорд, если ты порвешь еще одно из моих чудесных платьев, я больше никогда не буду с тобой разговаривать!
— Мне все равно, будешь ты со мной разговаривать или нет, — сказал он и, откинув одеяло, продемонстрировал ей свою полную боевую готовность.
— Ничего себе! — воскликнула она, и ее пальцы в мгновение ока расстегнули все пуговицы.
Освободившись от одежды, она прыгнула к нему в постель и уткнулась лицом в его шею. Она так долго ждала его выздоровления, что была полностью готова принять его, как и он — ее. Однако, когда она попыталась заставить его лечь на себя, он отстранился.
— Э нет, моя маленькая сестрица милосердия, — хохотнул он и, взяв ее за талию, приподнял и опустил на свой напряженный член.
Риган удивленно охнула, но Трэвис, наклонив ее вперед, принялся целовать ее грудь, и удивление сразу же сменилось наслаждением. Его руки гладили ее спину, а губы ласкали грудь. Она еще никогда не испытывала такого возбуждения. Его сильные руки снова обхватили ее талию, медленно приподняли Риган, потом опустили снова.
Ему не пришлось повторять дважды, она сразу же уловила ритм. Ее сильные ноги, окрепшие за время прогулок по палубе покачивающегося корабля, принялись приподнимать и опускать ее тело. Она вскоре поняла, что ей нравится самой контролировать ритм, ускорять и замедлять его, наклоняться, чтобы прикоснуться грудями к груди Трэвиса, и наблюдать, как выражение его красивого лица становится ангельски кротким.
Но по мере того как ее страстное желание нарастало, она утратила интерес к наблюдению за ним и принялась двигаться все быстрее и быстрее. Трэвис, не выпуская ее из рук, перекатился вместе с ней так, что она оказалась на спине, и глубоко вошел в нее. Они одновременно достигли высшей точки наслаждения.
Обессилевший, он рухнул на нее. Риган, лежа под ним, улыбнулась и крепко прижала его к себе. Ей нравилось чувствовать свою власть над ним. Было очень приятно знать, что она может превратить такого сильного человека, как Трэвис, в податливое, кроткое существо.
Она так и уснула с улыбкой на лице.
Глава 10
Откинувшись на подушки, Риган лежала на кровати, слабая и дрожащая, а Трэвис прикладывал к ее лбу холодный компресс. Взглянув на него снизу вверх, она заставила себя улыбнуться.
— Нашла время для приступа морской болезни, — проворчала она.
Не сказав на это ни слова, Трэвис взял ночной горшок с содержимым желудка Риган и отправился на палубу, чтобы опорожнить его.
Риган, слишком слабая, чтобы двигаться, тихо лежала на постели. Она была уверена, что обрушившаяся на нее болезнь как-то связана с сумбуром в ее мыслях. Но не могла же она сказать Трэвису, что боится приезда в Америку, боится остаться одна в незнакомой стране, с людьми, язык которых она иногда с трудом понимает.
Прошел почти месяц после шторма, а она с тех пор почти ничего не делала, только помогала Саре шить новые платья. Она больше не флиртовала с Дэвидом Уэйнрайтом и не пыталась вызвать ревность у Трэвиса. Вместо этого она проводила время с Трэвисом, ела с ним, занималась любовью и разговаривала с ним. Он оказался хорошим рассказчиком и развлекал ее историями о своих друзьях из Виргинии. Самыми близкими его друзьями были Клей и Николь Армстронг. Он рассказал удивительную историю о том, что Клей был женат на одной женщине, французской аристократке, а помолвлен с другой. Трэвис рассказывал так, что Риган смеялась до слез, особенно над выходками племянницы и племянника Клея.
Он рассказал ей о своем младшем брате Уэсли, и Риган только через несколько дней сообразила, что Уэсли — это молодой человек, а не ребенок. Она молча посочувствовала всем, кому приходилось жить под игом Трэвиса. Потом он рассказал ей о Бейксах и других соседях, проживающих выше и ниже его по течению реки.
Риган слушала его с интересом, дополняя его рассказы собственным воображением. Она представляла себе этих людей, их маленькие, наспех сколоченные домики, женщин в простых полотняных одеждах, причем некоторые из них даже курили трубки, сделанные из стержня кукурузного початка, и мужчин, в поте лица работающих на полях. Она надеялась, что с ней не будут обращаться словно с членом королевской семьи из-за того лишь, что она носит великолепную, дорогую одежду.
Благодаря рассказам Трэвиса, приукрашенным ее собственными фантазиями, время летело незаметно, и беспокоиться Риган начала только на этой неделе. Она не могла бы сказать, беспокойство ли вызывало у нее приступы рвоты или наоборот. Она знала лишь, что ни с того ни с сего почувствовала вдруг себя больной и слабой и могла лишь лежать на кровати, лениво глядя в потолок.
С тех пор как она заболела, Трэвис вел себя безупречно, присматривал за ней, держал над горшком ее голову, когда ее рвало, мыл ей лицо и старался сделать так, чтобы она побольше отдыхала. Он даже перестал работать вместе с экипажем, чтобы не оставлять ее одну больше чем на несколько минут.
