В тот чёрный час пятницы, когда мы поняли, что огни в топках придётся потушить, когда ни один насос не действовал, фальшборт разнесло в щепки, ящики с керосином всплывали и падали за борт, один момент был совсем ужасный: со шкафута, где люди старались спасти ящики с керосином, донёсся крик, что сквозь швы из заднего трюма выбивается дым. Трюм этот, рядом с машинным отделением, был забит углём и брикетным топливом, а поскольку открыть люк и проветрить трюм от скопившегося в нём газа, как это полагается, мешала вода на палубе, все понимали, что пожар вполне возможен. Понимали и то, что потушить его можно лишь открыв все люки и наполнив корабль водой, от чего он затонет. Но через одну-две секунды общее напряжение разрядилось: выяснилось, что это не дым, а пар, поднимающийся от раскалённого угля с днища трюма…»[52]
Тем временем несколько человек во спасение наших жизней пробивали две переборки, чтобы проникнуть к всасывающим отверстиям помп. Одна переборка была металлическая, другая — деревянная.
Скотт тогда написал:
«Мы далеко не миновали опасности, но у нас загорелась надежда. Да и как я мог не надеяться, видя такое удивительное усердие всей команды. Офицеры и матросы пели за своей тяжёлой работой{43}… ни один не утратил бодрости духа. Ночью утонула одна собака; одна лошадь околела, и ещё двум очень худо; вероятно, лишимся и их. Волной иногда уносит собаку, и её спасает только цепь. Мирз с помощниками беспрестанно спасают то одну, то другую от грозящего им удушья и стараются получше укрыть их, — задача почти безнадёжная. Одну бедняжку так и нашли задушенною; другую унесло с такой силой, что цепь порвалась, и она исчезла за бортом, но следующая волна каким-то чудом принесла её обратно, и собака теперь совершенно здорова. Шторм взял с нас тяжёлую дань, но я чувствую, что всё кончится хорошо: если только мы справимся с водою. Ещё одну собаку унесло за борт. Увы! Слава Богу, шторм слабеет. Волны всё ещё высятся горами, но судно уже не так бросает»[53].
В отысканной мною записи о самых больших волнах их высота определяется в 36 футов. Такие волны наблюдал сэр Джемс Росс на севере Атлантики[54].
Второго декабря в нашем судовом журнале появилась запись:
«Высота волны 35 футов (предположительно)», сделанная, вероятно, Пеннеллом, который все измерения производил как никто из нас точно. В какой-то момент я увидел Скотта, стоявшего у наветренного борта полуюта по пояс в зелёной воде. Читатель легко представит себе, что происходило в это время на шкафуте: от борта до борта, от фок-вантов до грот-мачты палубу то и дело накрывал толстый слой бурлящей воды, который достигал кормы и на полуюте закручивался высоко вверх. В другой раз, когда Боуэрс и Кемпбелл стояли на мостике, корабль стал лениво крениться в сторону, пока подветренный комингс главного люка не оказался под водой. Боуэрс и Кемпбелл с беспокойством наблюдали, как «Терра-Нова» выравнивается. «Надеюсь, это не повторится», — заметил Боуэрс. Судно, занявшее такое положение, обычно идёт ко дну.
Не каждый день нашего путешествия ознаменовывался чрезвычайными происшествиями, но и нельзя сказать, что всё шло без сучка, без задоринки.
«Ночью меня очень беспокоила качка. Судно ныряло, беспорядочное волнение кидало его резкими, короткими движениями. При каждом броске мысли мои обращались к нашим бедным лошадям. Они сегодня чувствуют себя как будто недурно; но понятно, что постепенно теряют силы. Так и хочется, чтобы судно больше не качало и чтобы они хорошенько отдохнули. Бедные, терпеливые создания! Невольно спрашиваешь себя, надолго ли они сохраняют память о претерпеваемых страданиях. Животные часто помнят места и условия, в которых они терпели бедствия или испытывали боль. Помнят ли они такие обстоятельства, которые производят на них глубокое впечатление страха или внезапной боли, сглаживается ли у них воспоминание о длительных, тяжёлых переживаниях? Кто скажет? Было бы великим благодеянием природы, если бы у них изгладилась память об этих неделях медленной, но неизбежной пытки»[55].
Седьмого декабря, находясь в полдень на 61°22′ ю. ш., 179°56′ з. д., мы заметили далеко на западе первый айсберг, время от времени вспыхивавший в лучах солнца. На следующий день показались ещё два айсберга, а 9 декабря в 6.22 утра, местоположение в полдень 65°8′ ю. ш., 177°41′ з. д., Ренник увидел по курсу корабля паковый лёд{44}. Весь этот день мы шли мимо айсбергов и полос льда. Воздух был сухой, бодрящий, море — спокойное, солнце, освещавшее ледяные острова, придавало им необычайную красоту. И вдруг — бац! — мы врезались в первую большую льдину и оказались в окружении пака.
«Небо сегодня удивительное. Облака всевозможных форм, в разнообразных условиях света и тени. Солнце беспрестанно выглядывало из-за облаков, временами ярко освещая то ледяное поле, то вздымающийся отвесной ледяной стеной айсберг, то клочок морской лазури. Солнечное сияние и тени весь день сменяли друг друга. Вечером очень мало зыби и судно идёт без качки, на ровном киле, спокойно; изредка только получается толчок, когда оно наткнётся на льдину.
Трудно передать чувство облегчения при таком спокойном ходе после недавних бурных дней. Облегчение, ощущаемое лошадьми, можно только вообразить; собаки же заметно повеселели и порезвели, так же как и люди; плавание обещает сойти благополучно, невзирая на грозящие задержки»[56].
Мы повстречали пак ближе к северу, чем все остальные суда.
Что такое пак? По самым общим определениям, в этом районе пак — это морской лёд, образующийся зимой в бассейне моря Росса и гонимый южными ветрами на север{45}. Но, как мы увидим, в этом регионе образуется лёд самых разнообразных видов. Как правило, большое покрывало льда опускается на моря, окаймляющие Антарктический континент, осенью; зимой и весной оно наращивает толщину, а летом, когда температура воздуха повышается, взламывается. Так ведёт себя лёд, возникающий в нормальные сезоны у берегов залива Мак-Мёрдо и тянущийся до подножий Западных гор на Земле Виктории. В закрытых бухтах, однако, подобный лёд сохраняется иногда в течение двух лет и даже дольше, всё время утолщаясь, пока какое-нибудь исключительно сильное воздействие не заставит его вскрыться. Такие льды мы наблюдали, в частности, между мысом Хат и Барьером. Но есть и такие водные пространства, которые никогда не замерзают надолго. Мыс Крозир, например, где зимой гнездятся императорские пингвины, принадлежит к самым ветреным местам на земном шаре. В июле, насколько мы могли различить в темноте с высоты 900 футов, его окружал сплошной лёд. За несколько дней штормовой ветер его полностью разогнал и открыл нашим взорам чёрное море.
Я полагаю — и опыт подтвердил мою правоту, — что если в начале зимы, в некий критический период, лёд не достигает достаточной толщины, а следовательно и прочности, то, скорее всего, море весь остаток года останется открытым. Это не значит, что лёд вовсе не будет образовываться. Море замерзает с такой быстротой, а воздух так холоден, что стоит ветру хоть на минуту затихнуть, как поверхность моря, словно по волшебству, затягивается тонкой плёнкой льда. Но, будь она толщиною хоть в доли дюйма, хоть в целый фут, её всё равно взламывает следующий же шторм или украдкой уносит отлив в сизигию{46}. Такие явления мы наблюдали у самого нашего порога всю последнюю зиму пребывания в Антарктике, и в результате необузданная ярость ветров была ужасной.
Гонимые ветром льдины толщиною от нескольких дюймов до двадцати футов присоединяются к полосе льдов, называемых паковыми. Скотт, по-видимому, полагал, что море Росса замерзает целиком. Я в этом не убеждён. Думаю, я единственный из оставшихся в живых, кто видел море Росса свободным ото льда в середине зимы. Было это во время зимнего путешествия, когда Уилсон, Боуэрс и я отправились за яйцами императорского пингвина. Но об этом позднее.
В общем, ветры и течения являются главными факторами, от которых зависит толщина пакового льда. По опыту мы знаем, что там, где летом путь иногда преграждали могучие льды, осенью можно встретить чистую воду. Пак устремляется на север и там, попадая в более тёплые воды, тает. Но айсберги сохраняются и после того, как исчезают последние следы паковых льдов; продолжая дрейфовать на север, они создают опасность для мореплавателей, о чём хорошо знают все, кому доводилось огибать мыс Горн. Нетрудно понять, что одного гигантского ледяного острова длиной в 20 миль — а такие частенько носятся по этим морям, — если он попадёт в зону судоходства и расколется попутно на сотни больших айсбергов, вполне достаточно, чтобы год стал «плохим по льду», как выражаются моряки. Ещё опаснее последние стадии этого процесса — превращение айсбергов в гроулеры{47}, с трудом различимые даже самым острым глазом; плывут они почти целиком скрытые водой, но не теряют при этом своей страшной разрушительной силы{48}.
