известно, – обратился к монаху Хрулев. – Большая убыль офицеров… Солдаты наши не хотят уходить из занятых траншей, а уходить надо. Сейчас же идите и передайте им мой приказ отступать. Резерва нет, удержать занятое мы не сможем, когда на нас напрут большой силой, – значит, отступать. Поняли?
– Слушаю, ваше превосходительство! – совсем по-строевому ответил монах.
– Кстати, как ваше имя, батюшка?
– Аника-воин![97] – сказал монах и тут же отошел исполнять приказ генерала, как бы опасаясь еще каких-либо расспросов, отнимающих нужное время.
Витя обернулся к нему, очень красноречиво всем своим телом показывая, что хотел бы броситься вслед за ним, и Хрулев это заметил.
– Юнкер Зарубин, – сказал он, – идите с ним вместе, а то я боюсь, что его придется еще раз спасать от напрасной смерти!
– Есть, ваше превосходительство!
И Витя со всех ног побежал за Аникой-воином.
III
Что Аника был действительно воин, в этом Витя уже не сомневался после того, что произошло перед его глазами.
Когда монах допел: «И твое-е сохраня-я-яй крестом твоим жи-и-тель-ство-о!» – и Витя, добежав, шагал за ним следом, он выхватил из кармана рясы свой крест накладного серебра и ринулся в горячую схватку с таким широкогорлым «ура-а-а!», какого не накричать было и целому батальону солдат.
Это был, может быть, самый сокрушительный момент боя. Камчатцы устремились за своим горластым полковым попом неудержимо и разметали зуавов… Однако, отскочив назад прославленными в западных газетах прыжками барсов, зуавы, как это было принято у них, открыли частую штуцерную пальбу по наступающим, и одна из пуль случайно попала как раз в середину креста, который все держал над головой в вытянутой руке монах. Вся верхняя часть креста отлетела, отбитая, в руке же осталось от креста только то, что захватили и крепко зажали пальцы, да боль от контузии.
– Ну вот!.. Я ведь говорил, что крест этот дутый! – свирепо выкрикнул в лицо Вите монах и швырнул обломок в ряд наступавших снова поддержанных резервом зуавов, как ребятишки бросают свои битки в длинный кон бабок.
Это было сделано очень кстати – он освободил руки за момент до того, как на него кинулось двое зуавов. Но хотя кинулось двое, второй, как это часто бывает в тесноте, только помешал первому, и безоружный, хотя и огромного роста, заставлявшего предполагать в нем большую природную силу, монах, увернувшись от штыка, сшиб первого зуава ударом кулака в голову, проворно выхватил у него штуцер, проворно, как и не ожидал Витя, отбил им удар второго, кроме того, пинком ударив его в живот, и, когда опустился и этот второй наземь, выхватил и у него штуцер.
Так что два штуцера были его вполне законной боевой добычей, это мог подтвердить Витя. Третий же из принесенных лично монахом по праву должен был бы принадлежать Вите, но он не сумел бы последовательно и ясно передать, как это случилось, что около монаха появился вдруг еще один зуав.
Можно было только догадываться, что этот третий был сбит с ног общим натиском камчатцев, несколько примят, но не ранен, и теперь поднялся и кинулся на ближайшего к нему, необыкновенного по фигуре, одежде и длинной бороде, но кинулся уже тогда, когда кругом были русские солдаты.
Монах и сам не заметил, что был на волос от смерти; это заметил только Витя, и, не дав зуаву повторить удара после того, как штык запутался в рукаве рясы и складках епитрахили, сам ударил его в бок, скрипнув зубами.
Штык ушел в мягкое. Раненый упал, коротко застонав, лицом в землю и больше уж не поднялся. Штуцер же его действительно взял монах, хозяйственно связал все три бечевкой, которая нашлась в одном из его бездонных карманов, и взвалил их на плечо, как носят ружья солдаты по команде «вольно».
После того как камчатцы и днепровцы овладели всею первой параллелью французов, они не остановились тут, а прочесали вторую, которой овладели с гораздо меньшим трудом, потом третью…
Они хозяйничали в занятых траншеях как у себя дома, пользуясь последним светом уже заходившей луны. Витя слышал, что командир днепровцев, полковник Радомский, был тяжело ранен и унесен в тыл и что много офицеров, кроме него, убито и ранено в обоих полках, так что солдаты не чувствовали над собою начальства. Теперь было уже за полночь и темно, хотя и не кромешно; французы же, пользуясь этой темнотою, могли, конечно, подойти в больших силах, обойти зарвавшихся русских, отрезать их и забрать в плен.
Это понимал Витя и этим был горячо озабочен; пока же ему навстречу оттуда вели небольшими партиями пленных зуавов, и Витя слышал, как в одной такой партии они возбужденно говорили между собою:
– Эти русские – звери: они убивают пленных!
– Да, да, с нами все кончено! Мы будем замучены!
– Зачем же в таком случае мы идем? Сядем здесь, пусть нас застрелят!
Конвойные солдаты не понимали их и не могли разубедить, Вите же и хотелось это сделать, но некогда было подходить к ним: впору было вприпрыжку поспевать за монахом, делавшим двухаршинные шаги.
Но несли на носилках, на ружьях, покрытых шинелями тяжело раненных, и около одних таких носилок Витя задержался на момент.
Он спросил солдат:
– Кого несете, братцы?
– Саперного прапорщика, – ответили ему.
Саперный прапорщик был только один тут – Бородатов. Витя не мог не кинуться к носилкам.
– Вы? Куда ранены? – наклонился над лицом его Витя.
– А-а! – узнал его Бородатов. – Ничего… Пулей в ногу… Только что сам идти не могу, – бодро по обыкновению ответил сапер, всегда удивлявший Витю своим деловитым спокойствием, но один из солдат-санитаров успел шепнуть Вите:
– Дал бы Бог донести живым: крови много вышло!
– Э-эх! – жалостливо протянул Витя, нашел руку Бородатова, пожал ее бережно и побежал догонять монаха.
Дошли наконец, натыкаясь поминутно на трупы, ямы и камни, до первой параллели французов, в которой весело переговаривались и смеялись, вспоминая эпизоды боя, русские солдаты, и Витя, помня приказ Хрулева, решил напомнить монаху:
– Прикажите же им, батюшка, отступать: они вас послушают.
– Без тебя знаю! Учишь меня тут! – зарычал монах, но потом двинулся вдоль параллели, в прозрачной темноте казавшийся черным великаном из области призраков, и, наклоняясь то здесь, то там, рокотал в четверть голоса: – Братцы! Приказано мне передать вам, чтобы отступали потихоньку… Резерва не будет, потому что его и нету… Отступать!.. Только всех своих раненых вынести, ни одной души православной не оставлять… слышишь?
– Ну, уж раз наш батюшка говорит, значит – правда… Пошли отступать, ребята! – передавали дальше и дальше по траншее камчатцы своим и днепровцам.
Солдаты выходили из
