Всю вторую половину дня разбирал отчеты всех моих спецслужб, доклады МИДа, депеши князя Волконского, переписку с монархами Европы и президентом США. Я пытался охватить картину в целом и читать между строк, ловя второй и третий слой смысла в происходящем.
Я слал телеграммы Волконскому, Мостовскому и обоим братьям графам Игнатьевым. Я связывался с русской делегацией в США, уточнял их встречи, и что на них говорилось, и на что там намекалось.
Я изучал отчеты МВД, Имперской СБ, Отдельного корпуса жандармов и контрразведки о ситуации в России и о процессах, в ней происходящих.
Искал, пока общие контуры мозаики не начали складываться у меня в голове.
Затем отложил бумаги. И уже час стою вот так, глядя на мрак за окном.
Иоланду убьют.
Обязательно.
Не убили сегодня, так попробуют завтра. И послезавтра.
Игры кончились.
Да, что-то я недодумал раньше. Чего-то все еще не понимаю. Но знаю твердо – дело тут не в Иоланде. Скорее всего, я вдруг оказался на полях той самой жестокой большой игры, в которую без сантиментов играют взрослые дяди.
Пора взрослеть, малыш.
Детских игрушек больше не будет.
Только игра по-крупному.
И в этой игре кто-то решительно против нашего брака. Брака – и всего, что за ним стоит и что с ним связано.
И устранять эту проблему будут буквально.
Причем отказ от брака мало что изменит. Разве что ее царственный папаша, фактически спасая ей жизнь, выдаст ее быстренько замуж за какого-нибудь графа. Как это, кстати, и произошло в известной мне истории.
Но что я могу сделать? Межгосударственные отношения и междинастические браки – это не горы Кавказа, где невесту усадил на коня и ходу в ближайшее ущелье, лишь камни из-под копыт да пыль столбом. А там будь что будет.
Я скривился, представив себя в кавказской бурке, умыкающего принцессу с балкона Квиринальского дворца, скачущего по узким улицам старого Рима и отстреливающегося через плечо от преследующих горячих джигитов в форме итальянских карабинеров.
Да уж. Тебе бы, идиот, в кино сниматься. Там, где есть режиссер и где тебе всегда крикнут: «Стоп! Снято».
Пройдя к секретеру, достаю оттуда бутылку коньяка и бокал. Щедро плеснув, выпиваю грамм сто пятьдесят. В голове тут же зашумело. Налил еще одну порцию.
Распахнув окно, ловлю на своих щеках холодный ветер. Да, похоже, сейчас дождь ливанет. И станет совсем паршиво.
Ставлю бокал с коньяком на подоконник.
Черт знает что такое. У меня война, у меня заговоры, реформы, империя, в конце концов. И тут дело, которое виделось довольно простым – обыкновенный династический брак, изначально имеющий геополитическую и внутриполитическую основу, вдруг превратилось в такую многогранную проблему, к которой вообще не знаешь, как и подступиться.
Потому как все эти мои заговоры, война, реформы, империя, да и брак этот, все это лишь внешние проявления, декорации процессов куда более глубинных, к пониманию которых допущены лишь посвященные. И пока нить истинных событий от меня ускользает.
Знает ли Николай больше меня? А если знает, то почему не подсказал? Не может же такого быть, что за долгие годы царствования он не сталкивался с истинными игроками или хотя бы их посланниками. Или может?
Может, это я выбежал сдуру из загона, и меня пытаются вновь загнать в стойло?
Может, слишком много стал на себя брать?
Может, моя Россия вдруг начала покидать предназначенное ей место жертвы и дойной коровы?
Где ж я так нагрешил…
Задумчиво смотрю на стоящий передо мной бокал.
Еще накатить? Нет, хватит, пожалуй. Станет ведь еще хуже. Коньяком проблему не решишь. И так уже чувствую, как начинаю плыть. Сто пятьдесят коньяка на голодный желудок, притом что я толком сегодня вообще не жравши, это…
В дверь постучали.
– Да!
Мощный удар ветра сбрасывает с подоконника бокал, и тот со звоном разбивается об пол. Полковник Абаканович спешно прикрывает дверь за собой, отрезая путь сквозняку.
– На счастье…
А что еще я могу сказать в такой ситуации, глядя на осколки стекла и растекающийся по полу благородный напиток у себя под ногами?
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-390', c: 4, b: 390})
– Простите, ваше величество, я не…
Устало останавливаю извинения.
– Пустое, полковник. Ну, что стряслось на сей раз?
Тот как-то замялся.
– Государь, там это… Джигиты ваши прибыли. Целая делегация.
Я едва не застонал в голос. Мне только джигитов в этот момент не хватает. Хмуро интересуюсь, стараясь сдержать раздражение:
– Что хотят?
– Аудиенцию просят. Говорят, мол, пришли к командиру.
Вероятно, и там что-то стряслось. Что за день…
– Ну, пришли – зови.
Надо отделаться от них поскорее. Мне сейчас вот точно не до них.
– Да, государь, но… Они там не одни. Говорят, подарок командиру привели.
– Привели?
Похоже, что сегодняшний день меня таки доконает.
Адъютант кивает:
– Да, привели. Лошадей.
О господи! Я чуть не выматерился. Мне вот только лошадей не хватало! Тем более сейчас!
Выглянув в окно, я скривился, увидев делегацию. Вот за что мне это наказание?
– Евстратий! Неси…
– Тут я, государь. Несу!
Придется переодеваться. Мало мне забот было сегодня. Что за гадская у меня работа. Бросаю последний взгляд на разбитый бокал. А вот сейчас я бы тебя выпил. Не судьба. Не судьба…
И вот я уже спускаюсь по ступеням дома навстречу дюжине «диких». Те встретили меня не как обычно встречают высочайшую особу почтительные верноподданные, а криками восторга и приветственными поднятиями рук. Они и пальбу наверняка устроили бы, по своему обыкновению, но генерал Климович никого не пропускал во внутренний круг безопасности с оружием. Кинжалы им, конечно, оставили, ибо будет это кровная обида.
Впрочем, стоило мне приблизиться, и прибывшие стихли в почтительном молчании. Стараюсь говорить спокойно и уверенно:
– Ас-саляму алейкум, мои верные воины. Что привело вас ко мне?
Вышел вперед старший горец и с глубоким уважением произнес слова встречного приветствия:
– Ва алейкум ас-салям тебе, наш великий командир и государь. Привели мы тебе подарок от всей твоей верной дивизии. Прими и не прогневайся на самых верных воинов своих. По всему Кавказу искали достойного тебя коня.
Конь был и вправду хорош. Наверное. Кавказец же меж тем продолжал:
– Настоящий чистокровный кабардинец! Горячий, стремительный, своенравный, недоверчивый к чужакам и верный до самой смерти тем, кого признает своим. Как и все горцы!
Глаза вороного коня горели злобным огнем. Воистину исчадие. Хмуро интересуюсь:
– Кусается?
Джигит радостно закивал:
– Обязательно, великий командир! И кусается, и лягнуть может. И убить. Все как ты любишь!
О да. Сегодня это именно то, что я люблю. Вот только объезжать таких вот красавцев любил мой прадед. На его такие шоу собиралась чуть ли не вся Дикая дивизия. Но вот только я – не он. Я вообще лошадей не люблю, да и, как и всякий горожанин, не имевший с ними дела, даже побаиваюсь. И знаю точно, что вот этот вот красавец точно чувствует мою неуверенность. И слабину он мне ох как не простит.
А учитывая мое внутреннее состояние сейчас, ситуация решительно превращалась в серьезную проблему.
Передо мной отнюдь не мирная лошадка, на которых катают детей и барышень, а боевой конь, настоящий зверь, который, судя по всему, еще и отличается весьма крутым нравом. Под уздцы крепко держали его двое, не давая ему возможности даже мотнуть головой. И я не могу не сесть в седло, которое добрые горцы заранее затянули ремнями на его спине, не оставляя мне другого выхода. Они ждали. А я представлял себе, как я сейчас пулей вылечу из этого седла прямо им под ноги. И это уже будет настоящий несмываемый позор, а не какой-нибудь там «слегка оконфузился»!
Пытаясь выиграть время и уповая на то, что случится что-нибудь такое, что избавит меня от этого кошмара, я обращаю внимание на второй «подарок». Ко мне тут же подводят прекрасную кобылу, белую как снег.
