и терпения — все будет. Не зря сердце подмывает горячими струями, не зря же он день и ночь думает и думает, всосался в эти думы, не малолеток же, не слабоумный какой… Зря, что ли, все это? Не зря. А про покой можно всласть поразмышлять, коли выдалась такая минута. Когда-то она еще случится! Вспомнил Степан Алену, жену, ухмыльнулся… То все в глаза засматривала, все ждала, трепетала, а то освоилась, откуда стать взялась, хозяйский выгляд обрела, нотку в голосе обрела… Милая баба, родная стала, даже не думалось, что такой родной станет. И Афонька полюбился, пасынок, полукровок… Смышленый парнишка. Степан вдруг догадался, что стосковался по ним. За делами, за гульбой да за думами как-то не до них было, а вспомнил вот — и понял, что стосковался. И невольно опять ухмыльнулся: не знал за собой такого. Ну ладно: пусть. И все-то, наверно, так, все стосковались, только помалкивают. Хорошо, хоть есть по кому тосковать, а то и этого могло не быть. С малолетства на коне, в степи, рука — даже когда не держит — чует саблю. Глаза сомкнутся, вроде забылся, а — покачивает, покачивает — конский скок в крови гудит… Ни речки, ни леска, ни бугорка просто так нету — и не надо, а в голове все: где лучше укрыться, где речку перемахнуть… Окликнут нежданно, дрогнуть еще не успел, а уж рука нож цапнула. Где было про жену, про семью думать. Так уж влез в это воинство, так с головой ушел в походы, в набеги, что и помыслить, и прикинуть свою жизнь иной — никак. А вот — случилась и жена, и семья… Маленько даже смешно, но это хорошо, пускай. Не мешают же. Войне — быть, это уж пропади все пропадом, гори все синим огнем, если ей не быть. Бояре… не сегодня и не вчера накипела к ним ненависть, давно. Одна мысль об этих владыках жгла как огнем, бесила. Какую власть, какую волю на земле взяли! И не перечь им! И не прогневи!.. Только и спасение мужику что — в бег, как от зверей лютых. Да не звери же, люди же, но, видно, не уговаривать, не совестить этих людей, а бить их, пусть сами бегают по лесам и прячутся. Собаки!..
Вдруг на стругах зашумели со всех сторон:
— Конные! Догоняют!..
— Эге! К нам?!.
— Война, хлопцы! Воевода очухался…
Степан вскочил…
Краем высокого берега конных разинцев догоняли с полсотни каких-то конников. Шли резво; в воздухе за ними оставался и медленно оседал плотный дымок пыли. И шли без опаски, без оглядки, кучно и прямиком. Отсюда не разглядеть было, как одеты всадники.
Никто не понимал, что это могло значить, кто это.
— К берегу! — велел Степан.
Струги свалили влево, устремились к берегу.
Конники — те, что догоняли, и разинцы — сошлись. Но никакой свалки или стычки там не случилось; вместе, те и другие, двинулись к месту, куда подгребали стружки.
Степан, приложив ладонь ко лбу, всматривался.
— Царь передумал, — гадали казаки. — Милость отнял: видно, из Астрахани, с новой грамотой.
— Не, то воевода горилки послал. За шубу…
— Федька, чего такое? — спросил Степан Сукнина. — Как думаешь? Можеть, татары?
— Нет, на татар не похожи… Нет.
— Кто же?
— Даже подумать на кого, не знаю, — размышлял Федор. — Думал, едисаны, — нет, русские. А, похоже, стрельцы!
— Стрельцы, верно, — узнали и еще некоторые.
— Они…
Конные на берегу — большинство — спешились, а двое поскакали как раз к месту, где ткнулся в берег атаманский струг. Спешились тоже и начали спускаться с высокого крутого обрыва вниз, к атаману.
Степан выпрыгнул из струга… Теперь видно было: спускались сотник Ефим Скула и стрелецкий сотник.
— Чего? — нетерпеливо крикнул Степан, когда еще сотники не слезли к берегу.
— Провожатые! — пояснил Ефим, кивнув на стрелецкого сотника. — Воевода отрядил полусотню до Паншина с нами.
— Зачем? — спросил Степан стрельца.
— Здоров, атаман! — приветствовал тот, почему-то весело глядя на Степана. Подошел и подал руку.
— Здоров, коли не шутейно. Коней поразмять? Или как?.. — Степан пожал протянутую руку.
— Прогуляться с вами до Паншина. — Сотник отвечал смело.
Степану поглянулась его смелость и веселость.
— Далеко. Не боитесь? — невольно тоже попал он на веселую ноту. — Или храбрые такие?
Сотник засмеялся:
— Мы смирные…
— Мясники смирные. Я знаю. — Степан нахмурился, пресекая балагурство. — Зачем явились-то?
— Велено нам провожать вас, — серьезно заговорил сотник. — Велено смотреть, чтоб вы дорогой не подговаривали с собой и не манили на Дон людишек разных. И… всякое. Едет с нами жилец Леонтий Плохово. А провожал нас Иван Красулин… — Сотник замолчал, значительно поглядел на Степана… Глянул искоса, опасливо на казачьего сотника и опять на Степана: опять со значением, тайный смысл которого должен был понять атаман. Стрелец потому, видно, и веселился-то, что знал некую общую с атаманом тайну.
Степан понял.
— Ефим, иди попроведай своих на стружке, — велел он своему сотнику, при котором стрелец опасался говорить.
Ефим пошел к казакам на струг.
— Ну?.. — спросил Степан.
— Велел передать голова наш, что все как и было, а стрельцов этих он сам подобрал — хорошие люди: едем для отвода глаз.
— А ты хороший? — усмехнулся Степан. Ему положительно нравился веселый, словоохотливый стрелец.
— А я над хорошими — хороший. Леонтий едет только до Царицына, я аж до Паншина. Там велено мне пушки взять…
— Ишо чего велено? — насторожился Степан.
— Грамоту везем Андрею Унковскому: чтоб вино для вас в царицынских кружалах в два раза в цене завысить. Тоже и в Черном Яру…
— Дай суда ее, — кратко сказал Степан.
— Кого?
— Грамоту.
— Она у Леонтия…
— Иди скажи Ивану Черноярцу, чтоб он скинул мне ту грамоту сверху. Вместе с Леонтием. — Степан не на шутку обозлился: воевода аж до Царицына протянул свои руки.
— Не надо. Вы на Царицыне — сами себе хозяева. У Андрея под началом полторы калеки, — резонно говорил стрелецкий сотник. — А разгуливаться вам там ни к чему: смена наша где-нибудь под Самарой. Так велел сказать Иван.
Степан с минуту думал.
— Хороший, говоришь? — спросил он и хлопнул сотника по плечу. — Добре! Чара за мной… В Царицыне, по дорогой цене. Идите. Ефим!..
— Ге, батька! — Сотник Скула прыгнул со струга и шел к атаману.
— Скажешь Ивану: Черный Яр минуем.
— Добре.
— Стрельцов не обижайте… Они хорошие, пусть идут с нами.
— Когда спят? Или — проснутся, тоже хорошие? А то я знал одного москаля: спит — ангел господний, а проснется — черт с рогами. Так мы что сделали: взяли…
— Из виду нас не теряйте, — прервал
