— Всенепременнейше, госпожа моя! — ядовито выдохнул Литисай, вложив в это «всенепременнейше», невесть как выползшее на язык, всю глубину своего разочарования и всю горечь оскорбления.
Он вышел, аккуратно притворив за собой дверь — не хлопнул, с чего бы? Ну не хочет барышня вспоминать тот глупый летний случай. Ну, стыдится своего чудачества: прыгнуть в реку, спасая дворняжку… А тут появляется свидетель этого нелепого поступка.
Все правильно. А что у дурня Литисая тяжко на душе — так это его, дурня, дело. Никто не виноват, что выдумал он добрую и отважную девушку с чарующе непосредственными манерами.
Искал по всему Джангашу… Теперь можно не искать. Вот и славно. А мечта… что — мечта? Без мечты в жизни спокойнее. Особенно если торчишь в Болотной крепости посреди глухого леса.
Пойти, что ли, к себе да переодеться, чтобы не дать красивой злючке новый повод для насмешек…
Но тут снизу донесся лай.
«Лазутчик в трапезной! Надо кому-нибудь сказать, чтоб выставили его во двор… нет, там буран, лучше запереть паршивца в моей комнате».
В другое время Литисай не стал бы возражать против того, чтобы его любимец крутился возле стола во время трапезы. Еще и кусочки повкуснее ему бы кидал. Но рыжая вредина наверняка скажет что-нибудь про очаровательно простые нравы провинции. А значит — убрать Лазутчика, убрать!..
Обычно в шаутее полно народу, но сейчас, как назло, на лестнице никого. Чем орать на всю башню, лучше спуститься самому… Ах, ноги болят? И спина ноет? Значит, как раз полезно пройтись. Еще отец говорил…
Но назидательные и, несомненно, мудрые слова покойного отца разом вылетели из головы молодого дарнигара — так потрясло его увиденное в трапезной.
Две девушки со смехом тормошили пятнистого Лазутчика, а тот отгавкивался, делая вид, что ужасно злится и сейчас разорвет обеих в клочья. Что, мол, за шалости с воинским псом при исполнении обязанностей?!
Одну из девушек, смуглую, с черными косами, Литисай едва заметил — так потрясла его вторая, стоявшая к нему спиной.
Эти медные пряди, рассыпавшиеся по коричневому сукну дорожного мужского костюма…
Лазутчик вырвался из веселых женских ручек и дисциплинированно помчался к вошедшему командиру.
Обе девушки обернулись к двери.
Та, что с черными волосами, пискнула:
— Ой, мне бежать надо! Ой, влетит!
Подхватила котелок с водой, стоявший на лавке, и мимо Литисая бросилась из трапезной — вверх по лестнице.
Литисай почти не заметил ее исчезновения, потому что на него глядели лазурно-синие огромные глаза.
— Я… Мы… — Голос незнакомки подрагивал от радостного смятения. — Мы встречались… Если господин помнит…
Тугодумом Литисай не был. Раз девушка не могла незаметно опередить его на узкой лестнице…
Сложив в уме один и один, Литисай широко улыбнулся и ответил:
— Конечно, помню! А как поживает лопоухий утопленник?
Девушка просияла так, что у дарнигара чуть сердце не остановилось:
— Он негодяй и предатель! Спасла его я, а он прилип к кухарке! Ходит за нею по пятам, спит у порога кухни. Продался за мясные обрезки! Толстый такой стал, шерсть лоснится…
Тут взгляд ее скользнул вниз — но не на войлочные «тюлени», а на перевязанные руки Литисая.
— Ох… — она перестала улыбаться. — Ожоги?
— Нет, так… пустяки.
— Мой господин служит в крепости — или, как мы, проездом здесь?
Дарнигар представился — и на этот раз был выслушан с должным уважением.
«Но она все-таки не назвала себя! Опять! Да чтоб меня Болотная Госпожа в головастика превратила, если я позволю ей и дальше оставаться незнакомкой!»
— Я только что перемолвился несколькими словами с сестрой госпожи — там, наверху… вы ведь сестры?
— Конечно. Близнецы.
— Могу ли я узнать имена тех, кого моя крепость имеет счастье принимать в своих стенах?
— Ох, прошу простить мою неучтивость! Меня зовут Аймара Белый Вечер из Рода Винниграй. А там, наверху, моя сестра Маринга Вечерняя Рыбка. И еще с нами служанка и кучер.
— Как, а охрана? Такие опасные места…
— Вы не знаете нашего кучера.
Ее небрежный тон убедил Литисая.
— Надеюсь, ваш путь недолог… вероятно, к родственникам изволите ехать?
— К жениху.
Душа Литисая ахнула и ледяным комом обрушилась куда-то вниз. Но тут же подала голос слабенькая надежда: «Одна едет к жениху, другая ее сопровождает…»
— И чей же, прошу прощения, это жених? Моей госпожи или ее сестры?
Нахальный Лазутчик встал на задние лапы и просительно тявкнул. Почесывая пса за ухом, девушка ответила рассеянно:
— Ну, как получится…
* * *
— …И вдруг в полночь собаки завыли по всей деревне. Воют, ровно смерть свою увидели, с цепей рвутся, хрипят. Всю деревню перебудили, этим и спасли хозяевам жизнь. Проснулись люди, выбежали из домов — тут уж и бабы заголосили, и детишки заревели. А мужики бросились скотину из хлевов выпускать. Потому как берег, прежде твердый да каменистый, вдруг стал топким, что твое болото. Людей еще кое-как держит, а дома пошли проседать, уходить в землю…
Смуглый косоглазый парень (Подранок уже знал, что его кличут Бурьяном) прервал рассказ и приложился к кружке.
За стенами выл буран. Время от времени кто-нибудь из разбойников, выскочив за дверь по нужде, возвращался в снегу с головы до ног и сообщал, что ужас как метет, что у стен сугробы до крыши, но дверь, хвала Безликим, не завалило. Никто этому не удивлялся, ибо мело со стороны ущелья — единственного входа в ложбину, а обе избы стояли «отвернувшись» от ущелья.
Подранок подумал, что, наверное, поставить так избы додумалась умница атаманша.
Сейчас Уанаи с ними не было. Вчера, после того как Подранок был радостно принят в отряд, ксуури заявила, что оставляет своих оболтусов на Сивого, а сама пробежится до крепости Шевистур и поинтересуется, что там да как. Вернется завтра…
Подранок поинтересовался у разбойников, далеко ли этот самый Шевистур. Ему объяснили. Подранок сдержался, не присвистнул — но оценил небрежное «пробегусь».
Единственное, о чем он еще спросил, — успеет ли ксуури вернуться до метели. На что ему ответили: атаманше, мол, по гнилой колоде любая метель.
Здешние парни были убеждены, что метель, встретившись с их атаманшей, отвесит парадный придворный поклон и учтиво обойдет стороной отчаянную чужеземку.
И сейчас никто в отряде не беспокоился об атаманше — ну ни одна душа! Продрыхли ночь на еловом лапнике, густо застелившем пол, утром накидали запасенных с вечера дровишек в обмазанный глиной очаг, вытащили из сугроба у двери кусок мяса, состряпали пожрать и приготовились пережидать непогоду. Кто снова завалился спать, кто точил нож, кто латал рубаху, а кто слушал байку, которую рассказывал косоглазый Бурьян.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
