Это Моцарт пытался оттеснить Сальери, но у него ничего не получалось. И в связи с этим Моцарт был уверен, что его проблема заключалась в интригах «итальяшек».
В своем письме от 18 апреля 1786 года Моцарт писал:
Кто знает, как выйдет с постановкой «Свадьбы Фигаро» — у меня есть сведения, что готовится большая интрига. Сальери и его сообщники из кожи вон лезут.
Право, это уже похоже на какой-то бред. Кстати, эту фобию (образ врага) в Моцарте-младшем выработал его отец, который всегда все валил на «итальяшек», которые «понаехали тут». И действительно, влияние итальянцев в Вене было очень велико, но это стало вовсе не результатом каких-то интриг. Просто таковы на тот момент были вкусы, такова была мода…
Эта мода, кстати, возникла еще в XV веке, когда культура Италии начала оказывать весьма заметное влияние на европейскую жизнь. Возрождение наук естественным образом должно было возбудить удивление к стране, на долю которой выпала завидная роль служить посредницей между античной цивилизацией и остальным человечеством.
В XVI веке Италия играла ту же роль. Она была безапелляционным судьей в деле моды и вкуса и идеалом всех европейских государств. Правители Франции и Англии считали за особенную честь оказывать гостеприимство итальянским художникам и ученым, которым по какой-то причине приходилось покинуть родину.
Ну, а во второй половине XVIII века итальянская музыка находилась в самом апогее своей славы. Еще живы были предания старины, живы были те замечательные деятели, которые достойно шли по классической дороге своих предшественников, жива была старая школа роскошно-цветистого пения, и Фаринелли (настоящее имя — Карло Броски), Фаустина Бордони, Франческа Куццони и многие другие еще очаровывали слушателей своими соловьиными трелями.
Ни один уважающий себя двор Европы не мог обойтись без превосходной итальянской труппы, без какой-нибудь знаменитости в должности придворного композитора. Даже в далекой и холодной России, несмотря на то, что императрица Екатерина не давала почетного места музыке, называя ее наукой, на которую «много времени теряется без иной пользы, кроме забавы», служили Джованни Паизиелло, Бальдассаре Галуппи по прозвищу «Буранелло», Джузеппе Сарти и другие.
Что же касается немцев, то их тяга к музыке общеизвестна, и уже в XV веке в Германии можно было найти отличных музыкантов. При соборных церквях были учреждены певческие школы. А танец вальс, носивший на себе отпечаток немецкой веселости, стал оригинальностью этой эпохи. И это, не говоря о маршах, с высокой торжественностью изображавших мерную, но твердую походку германцев.
А в XVIII веке немецкая (в частности, австрийская) музыка явилась во всей своей оригинальности и стала в значительной степени независимой от музыки итальянской. «Глубина без педантства», — говорил Кристиан-Фридрих Шубарт в своем трактате «Идеи к эстетике музыкального искусства» (1784), — колорит постоянно свежий, великая простота в духовых инструментах, — вот характер венской школы».
При Марии-Терезии, у которой капельмейстером был знаменитый Георг-Кристоф Вагензейль (1715–1777), музыка достигла высшей степени совершенства: таким образом, в Австрии был приготовлен блестящий период немецкой музыки, который гораздо позднее с такой славой продолжали Глюк, Моцарт и Гайдн.
И, тем не менее, в Вене постоянно работало множество итальянских композиторов, певцов, инструменталистов, балетмейстеров и либреттистов. И именно они привносили в немецкую музыку страстность и лиричность, свойственные итальянской музыке.
О Сальери никогда не говорят, как об интригане, о нем говорят, как о человеке доброжелательном, самоотверженном учителе, всегда готовом делиться своими знаниями с учениками.
Леопольд КАНТНЕР, австрийский музыковед
Главная же проблема Моцарта заключалась не в «итальяшках», а в том, что, будучи шестью годами младше Сальери, он завидовал ему и страстно желал побыстрее выдвинуться вперед.
В связи с этим доктор филологии И. З. Сурат пишет:
«Австрийский композитор итальянского происхождения, педагог и дирижер Антонио Сальери был одним из самых знаменитых музыкантов своего времени. <…> Он сделал головокружительную карьеру, имел огромный успех, был выдающимся педагогом. <…> Отношения Сальери с Моцартом были неровными, но скорее Моцарт смотрел на Сальери как на своего успешного конкурента, чем наоборот».
Точнее, главная проблема Моцарта была в другом. Ее очень четко и деликатно выразил в следующей фразе хорошо знавший композитора Франц-Ксавер Нимечек:
«Исследователя человеческой натуры не смутит факт, что этот редкостный художник не был столь великим человеком в иных жизненных обстоятельствах».
Исследователя, может быть, и не смутит, а вот окружавших Моцарта людей смущали (и порой очень сильно) его легкомыслие, расточительность, злоязычие и многие другие вещи, не имевшие отношения к его музыке. Ну и, конечно же, большой проблемой Моцарта-сына был завистливый Моцарт-отец.
В Сальери же, напротив, никто и никогда не замечал зависти.
Да и могла ли она возникнуть у него?
Тем более — к Моцарту?
У преуспевающего Сальери была такая слава, о которой Моцарт мог только мечтать. Сальери всегда помогал собратьям по профессии. Кстати, именно Сальери помог Моцарту возобновить в 1779 году постановку «Свадьбы Фигаро», получить новые заказы…
И что, были ли у него хоть какие-нибудь основания завидовать человеку, который жил в жестокой нужде, не имея практически ничего?
Да, по всей вероятности, большой дружбы между Сальери и Моцартом не существовало, но это было как раз из-за чрезмерной подозрительности последнего, ведь это именно он относился к Сальери неприязненно, обвиняя его во всех смертных грехах.
Сальери можно охарактеризовать как человека, для которого слова долг, благодарность, порядочность, профессиональная солидарность и помощь нуждающимся вовсе не были пустыми понятиями. Свои интересы он умел защищать, но, как правило, не нанося преднамеренного вреда другим. Злобность, деспотизм, эгоцентризм, корыстолюбие и прочие пороки, способные подтолкнуть человека к преступлению, были ему не свойственны. Иногда его можно было бы упрекнуть
