наклоняюсь к ней вплотную, мое дыхание касается ее губ, и я бормочу:
— Ты действительно собираешься говорить мне, что я могу делать, а чего не могу?
Она хмыкает, ее плечи вздергиваются к ушам.
— Будь благоразумным, — говорит она, но ее глаза опускаются к моим губам и задерживаются на них. Воздух между нами потрескивает от интенсивности, настолько летучей, что от одной искры он может загореться.
— Я покупаю его, — говорю я с окончательной уверенностью.
Ее брови нахмурились — знак того, что она собирается спорить со мной, и я поступил так, как поступил бы любой одержимый мужчина. Я опускаюсь и захватываю ее губы в пожирающий поцелуй.
Поцелуй получился бурным, неистовым и всепоглощающим. В тот момент, когда ее язык медленно танцует с моим, я теряюсь. Я поглощаю ее вкус, ее запах, само ее существо, отчаянно желая получить больше ее. Моя рука ложится на ее челюсть, и я снова проникаю языком в ее рот, а затем отстраняюсь, чтобы пососать ее нижнюю губу, потому что я знаю, что ей нравится, когда я это делаю. Ее руки впиваются в мои плечи, и она издает тихий вздох удовольствия.
Блядь. Услышав ее удовлетворение, мой член запульсировал в ответ.
Это совсем не похоже на тот поцелуй, который мы разделили несколько дней назад и который был показательным перед командой. Этот поцелуй — чистое, незамутненное желание. Как будто я нуждаюсь в ее губах больше, чем в следующем вдохе.
Когда она отстраняется, я возвращаюсь к реальности. Мы оба тяжело и быстро дышим, моя рука все еще обхватывает ее челюсть, когда я говорю:
— Ты собираешься еще спорить со мной, бабочка? Потому что если да, то нам, наверное, стоит снять комнату.
— Ты невозможен, — огрызается она, но в ее словах нет настоящей борьбы. Ее щеки раскраснелись, и по тому, как она проводит пальцем по своим припухшим губам, я понимаю, что задел ее. Ей понравился этот поцелуй. Но не так сильно, как мне.
И я понял, что покупаю это кольцо и хочу, чтобы оно было на ее пальце.
Мгновением позже Джузеппе появляется снова. Он не стал говорить любезностей, а взял руку Али и восхитился своей работой.
— Идеально для нее, не правда ли? — говорит он, абсолютно уверенный, что мы чувствуем то же самое. Протягивая раскрытую ладонь Али, он смотрит в мою сторону и поясняет: — Я собираюсь отполировать его и сделать небольшие изменения для подгонки. Через час будет готово.
Затем на старательно медленном итальянском языке, как будто обращаясь к ребенку, он говорит Але:
— Congratulazioni per il tuo prossimo matrimonio. — Поздравляю с предстоящим браком.
Я уже собираюсь перевести ей, как вдруг Аля наклоняется вперед и на идеальном, блядь, итальянском говорит ему:
— Спасибо за гостеприимство. У вас прекрасный маленький магазинчик, но, к сожалению, мы с Лео не вернемся сюда на свадьбу. На самом деле я использую его только ради его тела.
Она подмигивает и, покачивая бедрами, отчего я тяжело сглатываю, выходит из магазина.
Я стою, ошеломленный молчанием, а потом в моей груди раздается шокированный смех.
Отлично сыграно, Алена. Отлично сыграно.
Джузеппе хлопает меня по плечу.
— Тебе повезло, сукин сын, — говорит он, закрывая за мной дверь.
ГЛАВА 13
Алена
Кошмар всегда начинается одинаково. Мои родители ругаются, их голоса злые. Резкие. Они думают, что говорят шепотом, но я все равно слышу их, прижав ухо к двери. Я улавливаю отрывки. Такие слова, как "должен знать" и "дальше будет только труднее".
Слова кружатся в голове и отдаются эхом, как плохая песня. О ком они говорят? Они почти никогда не ссорятся, но когда ссорятся, как сейчас, это страшно. Мама плачет, а голос у папы какой-то неправильный. Это не похоже на него, на папу, который дает мне конфеты и называет zaychik, своим зайчиком.
Что-то хрустит и ломается, и я отпрыгиваю от двери. Мамин голос становится громче, как будто она очень напугана, а потом еще что-то ломается. Это уже слишком — крики, плач, грохот. Я не могу больше стоять здесь ни минуты.
Я бегу в свое любимое место — домик на дереве. Там, где полно кукол, книг и моих глупых рисунков из мультфильмов, мир обретает смысл. Громкие голоса стихают, сменяясь тихим шелестом листьев и запахом потертого дерева.
Дыхание облегчается, тело успокаивается. Здесь безопасно, и я погружаюсь в книгу, забывая о том хаосе, из которого только что выбралась. Все было хорошо до первого раската грозы.
В небе сверкает молния, затем раздается громкий раскат грома. Дерево яростно раскачивается на ветру, и я понимаю, что не должна была оставаться здесь, но теперь уже слишком поздно уходить. Хуже всего то, что никто не знает, где я. Я могу умереть здесь. В одиночестве.
Я прижимаюсь к стене, но дождь все равно пробирается внутрь. Он такой ледяной, что приклеивает мою одежду к коже. Но страшнее всего — молния. Она вспыхивает, дикая и яркая, а затем раздаются сильные раскаты грома.
Я крепко сжимаю своих кукол, сворачиваюсь в клубок и раскачиваюсь, пытаясь представить себя в другом месте. Где-то в тепле и безопасности, где ветер, дождь и молния не могут меня достать.
Кажется, что я здесь навсегда.
Наконец за мной приходит Джулиан. Когда он подхватывает меня на руки, я уже почти не сплю. Мне удается взглянуть на него. У него тоже испуганные глаза, и он плачет. Его крики о помощи смешиваются с громом, и я прижимаюсь к его груди.
БУМ!
Вздрогнув, я поспешно смахнула сон с глаз, и тут меня пронзила холодная дрожь. Сильный дождь бьет по окнам так громко, что заглушает испуганный хнык, сорвавшийся с моих губ. Я натягиваю на голову подушку, надеясь спрятаться от бушующей за окном бури, которая отражает то, что было в этом воспоминании. Кошмар — это воспоминание, возникающее каждый раз, когда в небе бушует ветер и сверкают молнии.
Как сейчас.
Я ненавижу это; я хотела бы не быть такой. Хотя я больше не ищу убежища в шкафах, как в детстве, но такая дикая буря, как сейчас, все еще способна выбить ветер из моих легких. Моя кожа холодная и липкая, глаза зажмурены, тошнота скручивает живот, когда я погружаюсь внутрь, отступая туда, где ничто и никто не может меня достать.
В этот момент сильные руки притягивают меня к теплому знакомому телу. Как будто это самая естественная вещь в мире — я уткнулась лицом в его грудь, и стук его
